Подруга сердца ариадны эфрон

Ариадна Эфрон: личная жизнь (муж, дети)

Мемуарист, известный прозаик и переводчица Ариадна Сергеевна Эфрон сама писала стихи, которые при её жизни не были опубликованы, за исключением детских работ. Дочь литератора Сергея Эфрона и поэтессы Марины Цветаевой была, кроме того, искусствоведом и художницей, прошедшей школу обучения в Лувре. Возвратившись на родину в 1937, она повстречала любовь всей своей жизни. Гражданский муж Ариадны Эфрон — Самуил Давидович Гуревич (1904—1951). В семье Ариадны его любили и ласково называли Муля.

Ариадна Эфрон

Личная жизнь Ариадны Эфрон

Для родителей и друзей Ариадна Эфрон (18.09.1912, г. Москва — 26.07.1975, г. Таруса) была просто Алей. Марина Цветаева посвятила ей свои «Стихи к дочери», опубликованные в 1912 г. Ариадна написала, будучи ещё ребёнком, 20 стихотворений, которые были опубликованы её матерью в сборнике «Психея». Детей у Цветаевой тогда было двое: Ариадна и младшая её сестра Ирина, которая умерла в 2019. Аля тогда тоже чуть не погибла, но её успела спасти мама.

На фото: Марина Цветаева и её дочь Ариадна Эфрон

В 1922, в возрасте 10 лет вместе с семьёй Ариадна уехала сначала — в Берлин, а после встречи с отцом — в Чехословакию (1922 — 1925), где Сергей Эфрон преподавал в университете. Потом двенадцать лет они жили во Франции (1925 — 1937), а оттуда в 1937, после вышедшего в СССР закона об эмигрантах, Ариадна возвратилась на родину. Фото Ариадны Эфрон встречаются на сайтах, посвящённых жизни и творчеству её матери.

Сергей Эфрон с дочерью Ариадной

Живя в г. Париже, Аля обучалась искусству литографии, различным стилям оформления и написания гравюр, а после поступила в высшую школу Лувра. В 1925 в семье Цветаевой и Эфрона родился сын Георгий, погибший в ВОВ (1944). Детей Ариадна Эфрон и Георгий не имели, поэтому прямых потомков у великой поэтессы Цветаевой нет. Личная жизнь Ариадны Эфрон была связана с единственным мужчиной — её гражданским мужем Самуилом Гуревичем.

Ариадна Эфрон в детстве с родителями и братом Георгием

Родители Ариадны Эфрон — Сергей Эфрон и Марина Цветаева

Ариадна и Георгий Эфрон

Георгий Эфрон

Муж Ариадны Эфрон — Самуил Гуревич

Самуил Давидович Гуревич — журналист и переводчик, работал в журнале «Огонёк», а затем был заведующим редакцией журнала «За рубежом», где и познакомился с Ариадной. Родился Самуил в Швейцарии, в семье евреев-эмигрантов. Самуил Давыдович вырос в Штатах, а в 1919 переехал в Советскую Россию.

На фото: Ариадна Эфрон и Самуил Гуревич

Работая в ТАСС, талантливый журналист общался с корреспондентами агентства «Рейтер» и «Ассошиэйтед-пресс». Из-за доносов, в начале 1949 Самуил Гуревич был исключён из партии, уволен из ТАСС, и до июня 1950 оставался безработным.

Журналист, владеющий несколькими европейскими языками, был другом семьи Троцкого. В ноябре 1951 Гуревича осудили за шпионаж и приговорили к расстрелу. Ариадна Эфрон узнала об аресте мужа только в 1953, а о его смерти — в 1954. Их биографии представляет большой интерес для истории.

Творческая биография Ариадны Эфрон

Ариадна Сергеевна Эфрон была сотрудником таких французских журналов как «Россия сегодня», «Франция — СССР», «Для Вас», французского журнала «Наш Союз», где печатались не только её очерки, статьи и переводы, но и были размещены иллюстрации к ним. Для этих и других изданий она переводила стихи Маяковского и других советских поэтов. Её собственные работы были изданы в девяностых годах прошлого столетия.

Ариадна Эфрон в детстве

Ариадна Эфрон в детстве с сестрой Ириной

Ариадна Эфрон трудилась над переводом стихов великого Виктора Гюго, Теофиля Готье, Шарля Бодлера, Поля Верлена и других зарубежных литераторов. За время своего творчества писательница опубликовала наследие, оставленное её матерью, и написала серию воспоминаний о матери, напечатанных в журналах «Звезда» и «Литературная Армения».

Аресты и ссылки

В 1939 мечта Ариадны Эфрон о счастливой жизни на Родине рухнула в одночасье. Её осудили за шпионаж и отправили в лагеря. Под пытками молодая женщина свидетельствовала против своего отца, который был расстрелян, после чего Марина Цветаева покончила с собой. Об этом Ариадна узнала только спустя некоторое время.

В 1943, отказавшись стать «стукачкой», Ариадна была переведена на лесоповал. Только благодаря тому, что актриса лагерного театра Тамара Сланская отправила Гуревичу короткое письмо о бедственном положении Ариадны и о том, что её необходимо срочно «вызволять с Севера», Ариадну перевели в г. Потьма.

Ариадна Эфрон — лагерная фотография

После освобождения, в 1948, Ариадна Эфрон преподавала графику в художественном училище г. Рязань. Её жажду общения со своими родными и друзьями утоляла переписка. Среди адресатов Али был Борис Пастернак, знакомивший её со своими стихами и главами из книги «Доктор Живаго». Ариадна очень хотела её иллюстрировать.

В 1949 она была арестована и отправлена в ссылку, в Красноярский край. Однако, благодаря приобретённой во время французской эмиграции специальности, она была принята художником-оформителем Туруханского районного ДК. Там Ариадна сделала акварельные зарисовки о своей жизни. Небольшая их часть была опубликована в 1989.

Живопись Ариадны Эфрон

В 1955 Ариадну Эфрон реабилитировали. Возвратившись в г. Москва, в 1962, она стала членом Союза писателей и в 1960-х — 1970-х поселилась в Подмосковье. С детства у Ариадны было слабое здоровье, на протяжении своей нелёгкой лагерной жизни она перенесла несколько инфарктов, а летом 1975 ушла из жизни, оставив богатейшее литературно-художественное наследие.

Ариадна Эфрон в Тарусе

Ариадна Эфрон

Биография

Следуя дарованному редкому имени, под стать героине мифов Древней Греции, Ариадна Эфрон проливала свет на неизвестные долгое время факты и выводила из лабиринта неведения читателей дневников о собственной жизни и своей знаменитой матери. Ее детские воспоминания, облаченные в буквы и предложения, поражают глубиной и трогательностью подмеченных мелочей, как будто создавал их не ребенок, а проживший не один век мудрец.

Детство и юность

18 сентября 1912 года по новому стилю будущая великая поэтесса – тогда еще 20-летняя – Марина Цветаева и публицист и еврей по национальности Сергей Эфрон впервые стали родителями. Назвать дочку именно так решила мать – в противовес мужу, любившему русские женские имена, принимая и понимая всю ответственность за выбор.

Ариадна Эфрон и Марина Цветаева

С ранних лет девочка научилась читать, писать и хранить впечатления каждого прожитого дня в простой тетрадке, а также сочинять стихи, включенные позже в «Психею». В московском доме росла среди волшебных сказок Перро и любимых произведений бабушки – пианистки Марии Мейн.

Когда Сергей ушел добровольцем воевать против красных, жена осталась с двумя детьми на руках бороться с голодом и выживать, а Аля (так называли ее близкие) лишилась детства и быстро взрослела. Ими посещались литературные вечера, читалось сочиненное в кругу Блока и Бальмонта, с которыми делились поровну последними сбереженными картофелинами.

Ариадна Эфрон в детстве

Болезни хоть и не оставляли девочку – лихорадка, за ней тиф, но не забрали насовсем. К моменту выезда за границу у Марины была только она – 3-летняя Ирина умерла в приюте.

В 1922-м семья Эфрон соединилась в Берлине, затем переехала в Чехословакию. Книги вслух и импровизированные спектакли по вечерам, обучение хорошим манерам и правда как непреложный закон – все это присутствовало на постоянной основе в жизни девочки.

Карьера и творчество

В 1922 году – гимназия, куда Аля пришла, вооружившись знаниями латинского алфавита, молитвы, русского языка и немного математики. В ее стенах получила прозвище Пушкин и овладела тонкостями коллективного сосуществования. В учебном заведении находилась недолго, потому что «знания давались плохо». Марина решила лично заняться образованием дочери, ставшим поистине блестящим без бумажного подтверждения – полиглот, глубокий знаток литературы, искусства и истории.

Ариадна Эфрон в молодости

Позже случился Париж, где на пропитание зарабатывали все домашние как могли: глава семейства – стипендией, его спутница – стихотворениями, а Ариадна осваивала журналистику в четырех изданиях, переводы, вязание и шитье мягких игрушек. Параллельно оттачивала мастерство рисования в двух училищах, одно из них – при Лувре.

В 1937 году Аля возвращается на родину, за ней – Сергей Яковлевич. Главная причина решения, конечно, в отношении к Советскому Союзу – какой-никакой, но он казался раем, сопутствующие – приписываемые романы матери и в целом нарушившаяся связь между родными.

Ариадна Эфрон во время ареста

Конец лета 1939-го стал и концом воли младшей Цветаевой – арест, Лубянка, обвинение в шпионаже, пытки, выбившие показания против отца, ссылка. Отказавшись от «стукачества», в войну оказалась на лесоповале. Неминуемая гибель вновь обошла стороной – помогла подруга и вызволил гражданский муж. Освобождение наступило через 8 лет – Аля переехала на родину Сергея Есенина, где преподавала графику за 200 руб. За ней вновь пришли в 1949-м и отправили в Сибирь «навечно».

После изнурительного труда Эфрон переводят в клуб – оформлять стенгазеты, лозунги, отвечать за театральную и культурную жизнь. Письма Пастернака спасали не только морально, но и материально – высланные им средства позволили Ариадне и ее главной подруге Аде Федерольф-Шкодиной приобрести маленький домик для житья. Пребывание в ссылке оставило мозоли, душевные раны и акварели.

Ариадна Эфрон и Ада Федерольф-Шкодина

Реабилитация наступила также неожиданно, как и обвинения – в 1955-м произошло долгожданное возвращение в Москву, а через 7 лет – членство в Союзе писателей. Переводы любимых зарубежных деятелей литературы, создание поэтических произведений, издание сочинений Марины Цветаевой – вслед за объявленной физической свободой наступила и творческая.

Личная жизнь

В 1937-м Алю и Самуила Гуревича соединило место работы – издательство. А точнее – буфет в заведении, куда мужчина попал прямо с собрания по поводу его поведения, а она заглянула после работы выпить морс. Отчитанный и понурый коллега грустно сидел за столиком, и, чтобы поднять настроение, девушка положила перед ним апельсин и исчезла.

Очередная встреча превратилась в постоянные, молодые люди наслаждались обществом друг друга, много гуляли и разговаривали. Про личную жизнь и жену возлюбленного Ариадна знала, но решила ждать сколько угодно. Ее семье, вернувшейся из эмиграции, Самуил пришелся по душе и вскоре стал одним из близких друзей.

Ариадна Эфрон и Самуил Гуревич

Его полные оптимизма и поддержки почтовые сообщения находили своего адресата во всех местах отбывания наказания, он ходатайствовал о ее переводе в более щадящий лагерь, приезжал в Рязань. Об этом, конечно, знали «наверху», грозили исключением из партии. Мужчина помогал родным единственно любимой женщины. Однако в одну из встреч с ней, изменившейся после второго заключения, стало ясно – быть вместе не предоставляется возможным.

«С бывшим мужем (к сожалению, «бывшим», ибо ничто не вечно под луной, а тем более — мужья!) встретились тепло и по-дружески, но ни о какой совместной жизни думать не приходится, он по работе своей и по партийной линии связан с Москвой, а я – и т. д. Когда встречаюсь с ним – в среднем раз в два месяца, когда бываю в Москве, то это бывает очень мило и немного грустно…», – так гласит ее запись.

После расстрела Гуревича в 1951-м официальная жена вышла замуж во второй раз, а названная осталась вдовой до конца жизни.

Смерть

Опираясь на факты трагической биографии Ариадны Цветаевой, кажется, что смерть должна была настигнуть ее в каждый момент существования – в детстве, заразившуюся тифом, в молодости, когда стало известно о заболевании, во время допроса и последующих избиениях, в промерзшем вагоне, уносившем заключенных по этапу, в двух лагерях.

Ариадна Эфрон

Но каждый раз отступала перед необыкновенной добротой, давая возможность спастись, выжить и выполнить предначертанное – оставить после себя книги писем («А душа не тонет…»), рассказов и зарисовок («Моей зимы снега»), «Воспоминания дочери» великой матери, ключевые цитаты из которых давно стали афоризмами.

Хранительница архивов и талантливая переводчица умерла в больнице города Тарусы летним утром 26 июля 1975-го. Причина смерти: обширный инфаркт. Сердце, отзывавшееся на каждого ближнего без разбора, остановилось на 63-м году жизни. Припадку предшествовали нестерпимые боли, но она не обращала на них внимания, надеясь, что они пройдут, и продолжала заниматься хозяйством, не отвлекаясь на пустяки.

Могила Ариадны Эфрон

Похоронена на местном кладбище, на могильном камне без фото у холма всего несколько слов – полное имя усопшей и две даты. Последней из семьи Цветаевых ушла младшая сестра поэтессы – Анастасия Ивановна.

Память об Але живет и по сей день. Современный публицист Дмитрий Быков посвятил ей лекцию, называя идеалом и «сбывшейся русской мечтой», а в 2018-м вышел сборник о ранее неопубликованной переписке с подругой Лидией Бать.

Цитаты

«Поэты пишут не для поэтов, скульптуры ваяют не для скульпторов; и музыканты творят не для музыкантов; что все подлинное творится для множества людей, ради их жажды к творимому, как к насущному». «Прежде чем иметь право любить стихи, нужно любить самого поэта». «Для освоивших четыре правила арифметики до поры до времени остается зашифрованной высшая математика». «Всякий, кто смеется над бедой другого, – дурак или негодяй, чаще всего – и то, и другое».

Библиография

  • 1982 – «Письма из ссылки. Ариадна Эфрон Б. Пастернаку»
  • 1989 – «О Марине Цветаевой: Воспоминания дочери»
  • 1996 – «А душа не тонет. Письма 1942-1975. Воспоминания»
  • 2003 – «Рисунок. Акварель. Гравюра»
  • 2004 – «Жизнь есть животное полосатое. Письма к Ольге Ивинской и Ирине Емельяновой (1955-1975)»
  • 2005 – «Моей зимы снега. Воспоминания, рассказы, письма, стихи, рисунки»
  • 2008 – «История жизни, история души» в 3-х томах
  • 2009 – No Love without Poetry: The Memoirs of Marina Tsvetaeva`s Daughter
  • 2013 – «Книга детства: Дневники Ариадны Эфрон, 1919-1921»
  • 2018 – «Нелитературная дружба: Письма к Лидии Бать»

В соавторстве с А. Федерольф

  • 1996 – «Мироедиха. Рядом с Алей»
  • 2006 – «Непринудительные работы»
  • 2010 – «А жизнь идёт, как Енисей…». Рядом с Алей»

Дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона была разносторонне одаренным человеком, но ее талантам так и не суждено было раскрыться в полной мере – значительную часть своей жизни Ариадна Сергеевна Эфрон провела в сталинских лагерях и сибирской ссылке – по злой иронии судьбы, именно в Туруханском крае – в тех местах, где когда-то отбывал свой срок ссыльный Иосиф Джугашвили.

Как она сама о себе писала

В сборнике «Ариадна Эфрон. История жизни, история души» приводится автобиография дочери Марины Цветаевой, датированная 1963 годом. К тому времени она уже состояла в Союзе писателей СССР, много переводила – Гюго, Бодлера, Верлена, Готье. Автобиография А. Эфрон предельно кратка, период до 1921 года, момента выезда родителей заграницу, в ней не отражен (Ариадна Эфрон родилась в 1912 году в Москве, с 1921 по 1937 годы вместе с родителями жила в Чехословакии и Франции).

В советскую Россию (то бишь, уже в СССР) семья вернулась весной 1937 года. Двадцатипятилетняя Ариадна была уже состоявшейся творческой личностью, в Париже она окончила два училища, получила опыт художника-иллюстратора, сотрудничала как оформитель с французскими и русскоязычными журналами, переводила на французский язык, в том числе, и советских поэтов (в частности, Маяковского). По возвращении в СССР Ариадна Эфрон занималась журналистикой, переводами и иллюстрированием – до 1939 года, когда и ее, и отца Ариадны Сергея Эфрона арестовали, обвинив в антисоветской деятельности. Ариадне дали 8 лет за шпионаж, из которых она провела в лагерях 6 лет.

Письма как свидетельство эпохи

В трехтомнике «Ариадна Эфрон. История жизни, история души» сообщается, что в енисейском Желдорлаге (Красноярский край) узница ГУЛАГа была швеей-мотористкой, шила солдатские гимнастерки. Ада Федерольф, сидевшая вместе с Эфрон и оставившая воспоминания о пребывании дочери Цветаевой в лагере, вспоминала, что в 1943 году Ариадну, никогда не нарушавшую режима, внезапно перевели в штрафной лагерь – якобы она наотрез отказалась «стучать» на других заключенных.

Филолог Ирина Чайковская проанализировала письма Ариадны Эфрон, которые она писала в детстве, из лагеря и туруханской ссылки. Из этих писем видно, что дочь поэта Цветаевой повзрослела гораздо раньше своих сверстниц. Шестилетняя (!) девочка писала о своей маме как об «очень странной, … совсем не похожей на мать, … не любящей маленьких детей…». Восьмилетний ребенок анализировал выступление Блока эпитетами беспощадного литературного критика (от Ариадны в этих письменных впечатлениях доставалось и матери).

Письма Ариадны Эфрон, написанные «вне свободы», – это отдельные, самостоятельные литературные произведения. Все они были опубликованы только после ее смерти. Так случилось, что письменные ходатайства после ужесточения лагерной жизни этой узницы ГУЛАГа смогли облегчить ее участь – удалось передать на волю записку гражданскому мужу Ариадны, журналисту ТАСС Соломону Гуревичу, который добился ее перевода в мордовский лагерь в Потьме.

Гуревич был одним из близких Ариадны Эфрон («единственный муж», как она сама его называла) людей, поглощенных сталинским молохом – журналиста расстреляли в последний день 1951 года по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации. Ариадна узнала о его смерти только спустя 3 года. Впрочем, и о смерти своей матери, повесившейся в Елабуге, и о расстреле отца, о гибели на фронте брата – обо всем этом Ариадна Эфрон узнала много позже.

В мордовском инвалидном лагере, по воспоминаниям Ады Федерольф, Ариадна Эфрон «расписывала деревянные ложки».

В 1948 году Ариадну Эфрон освободили. Непродолжительное время она проработала преподавателем рязанского художественного училища. В этот период переписывалась с Борисом Пастернаком, к ней приезжал гражданский муж Соломон Гуревич. Но уже в феврале 1949 года Эфрон выслали в Туруханский край как неблагонадежную, «ранее осужденную». Как она сама писала в автобиографии, пришлось работать там художником-оформителем в поселковом доме культуры. Реабилитировали Ариадну Эфрон только в 1955 году.

«Ни кола, ни двора»

Так Ариадна Эфрон писала Борису Пастернаку, «дорогому Боре», после реабилитации, делясь планами о возвращении в Москву. Ей к тому времени исполнилось уже 47 лет, и у Ариадны Эфрон было больное сердце, она пережила неоднократные гипертонические кризы еще в молодости.

Ариадна Эфрон на протяжении 20 лет после освобождения из ссылки реабилитации занималась переводами, собирала и систематизировала литературное наследие своей матери (оно будет опубликовано только после смерти Ариадны Эфрон). Калужский городок Таруса, где когда-то проводили детство Марина и Анастасия Цветаевы, стал и для Эфрон любимым местом уединения для творчества. В тарусской больнице Ариадна Эфрон и умерла летом 1975 года на 63 году жизни – от обширного инфаркта.

Дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона была разносторонне одаренным человеком, но ее талантам так и не суждено было раскрыться в полной мере – значительную часть своей жизни Ариадна Сергеевна Эфрон провела в сталинских лагерях и сибирской ссылке – по злой иронии судьбы, именно в Туруханском крае – в тех местах, где когда-то отбывал свой срок ссыльный Иосиф Джугашвили.

Ариадна Эфрон — История жизни, история души. Том 2

12 3 4 5 6 7 …109

Ариадна Эфрон

История жизни, история души

Там 2 Письма 1955-1975

Москва

УДК821.161.1-09 ББК 84(2Рос=Рус)6-4 Э94

Эфрон, А. С.

Э94

ISBN 978-5-7I57-0I67-1

Во второй том вошли письма 1955-1975 годов. Письма расположены в хронологическом порядке.

УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)6-5

ISBN 978-5-7157-0167-1

© А. С. Эфрон, наследник, 2008 © Р. Б. Вальбе, сост., подгот. текста, подгот. ил., примеч., 2008 © Р. М. Сайфулин, оформ., 2008 © Возвращение, 2008

А.А. Шкодиной

12 июля 1955

Дорогой мой Адкин, вначале вкратце о твоих делах1, а потом «вообще». Звонила Агнии Семеновне (после разговора Нины2 с ней, она болеет, просила позвонить в четверг и возможно в этот же день с ней встретимся (передам твоё письмо)). Завтра утром мне должна звонить Таня3 (твоя, опять-таки после разговора с Ниной), я с ней встречусь, поговорим, и если она может быть полезной, то сообщу о ней прокурору, т. к. она хочет помочь, чем сможет. После этих встреч напишу тебе подробнее. Между твоими делами всё время разыскивала, с кого же мне причитается зарплата после исчезнувшей Ревю4. Облазила и обзвонила неимоверное количество инстанций — Мин. внешн. торговли, Иноиздат, Внешторгиздат, и наконец приземлилась в «Международной книге».

На бумажке у меня записано 19 телефонов, по к<отор>ым звонила пока дошла до сути. Все отделы и подотделы, начальники и замначальники, юристы и секретари, и просто сочувствующие. Наконец, после длительной процедуры с пропусками («Межкнига» находится в высотном доме, там же, где Мин. внешторг — сплошные пропуска, вахтёры, лифтёры!) — очутилась в отделе кадров, чей зав. долго тряс мне руку и говорил, что всё полагающееся получу. Будем надеяться. Сегодня сняла нотариальные копии с моей справки, должна написать заявление на имя заведующего Межкниги, и тогда, по теории вероятности, получу гроши — немного, т. к. зарплата тогда была в плане 360 р. — но и то деньги, что и говорить! В нотариальной конторе пожилая машинистка, снимавшая копии, сказала мне: «16 лет! Какое безобразие! Как хорошо, что это кончилось! Желаю Вам много, много счастья…» Я была ошеломлена и

очень тронута. А старый-престарый сухарь-нотариус, заверяя копии, сказал. «Вам надо 10 копий снять, а не две, и разослать тем, кто Вас посадил!» Успокоила его тем, что адресаты на том свете. Когда шла от нотариуса, на Кропоткинской, увидела, что в Академии художеств ешё открыта выставка индийского искусства, зашла. Получила массу удовольствия от миниатюр и особенно от ярких, смелых и, как сказали бы у нас, формалистических лубков 19-го века. На выставке много Верещагина5 — ослепительное небо и на фоне его ослепительно сказочные дворцы и ослепительные нищие в лохмотьях. И позднейшие работы русских художников, в частности, Климаши-на . Купила для тебя альбомчик открыток-репродукций наших художников, побывавших в Индии. М. б. тебе будет интересно? Как будто бы мы немножко вместе побывали на выставке.

В Москве, тьфу-тьфу не сглазить, всё время хорошая погода, и я почти во все концы бегаю пешком, зеваю по сторонам — с детства любимейшее моё развлечение, даже увлечение. Когда слишком жарко — охлаждаюсь мороженым и газированной водой, но не очень, т. к. всю жизнь пью мало, как верблюд. И почти так же вынослива! Москва очень-очень изменилась в разных отношениях. Красная площадь стала так же демократична, как во времена моего детства. Все кремлёвские ворота открыты настежь и все прохожие туда заглядывают и никто никого не останавливает, и не гонит прочь. Приезжие зачастую рассаживаются прямо на тротуаре Василия Блаженного и часами смотрят на машины, выезжающие и въезжающие в ворота. Площадь всегда запружена пёстрой толпой, мавзолей всегда окружён народом. Молодёжь сидит прямо на барьерах мест для гостей — на одном барьерчике девушки, на другом — юноши, на третьем — вместе все, и так подряд. Сегодня приехал Хо Ши Мин7 (Вьетнам), народ встретил его очень горячо, а уж какой затор машин образовался в центре!

Толпа же по внешнему виду обуржуазела сверх всякой меры. Масса ломучих девушек в вычурных, декадентских туалетах и прическах, и таких же, но ещё более противных развинченных юношей. И папы с мамами не лучше. Ну, да Бог с ними. Не тем сильна Москва!

Бориса ещё не видела, он звонил мне два раза — в последний раз сказал, что есть шанс на постановку пьесы Шекспира в его переводе. Это было бы чудесно и материально, и в смысле признания — хоть переводческого! Его вызывали в Военную прокуратуру (и его тоже бедненького!) по делу Мейерхольда, которое посмертно пересматривается. Умер он в 1940 г. Рассказывая об этом, Борис заплакал. Они были большими друзьями.

Ахматова просила мне передать, что хочет меня видеть, дала телефон, я ешё не собралась. Сперва твоё «дело» и моя зарплата 16-летней давности (первым делом, первым делом прокуроры, ну а девушки — а девушки потом. Ты не можешь себе представить, как занят твой заяц-бездельник!..8

Да, Нинка проявила максимум заботы о твоих делах, была тепла и хороша, как никогда, и с настоящим чувством и пониманием говорила о тебе и о твоём деле. Это всё же забавно — я настолько чувствую себя твоей сестрой, что умиляюсь тем, что твоя родная сестра — не просто тебе знакомая!

Вчера была у Гордонов, видела «Кирпичиков». Юз немного рассеялся, т. к. я случайно разыскала ему его друга юности, приехавшего в 1952 оттуда, и Юз вспомнил и ощутил, что на свете есть, было и будет ещё что-то, кроме пересмотров и прокуратур. Кстати, на днях он получил ешё один отказ. Гордоны с большим теплом всегда расспрашивают о тебе, вообще все «мои» горячо тобой интересуются. Лиля, Зина и Нютя, как я только появляюсь на горизонте, спрашивают как твои дела. Лиленька хочет праздновать свои именины и мой день рождения (которые у нас совпадают) только с тобой и надеется, что всё осуществится.

Целую и люблю.

Твой Заяц

‘ А.А. Шкодина не была полностью реабилитирована, ей было разрешено только перебраться из Туруханска в Красноярск. А.С. хлопотала о ее реабили

тации. _ А

2 Нина — сестра Ады Александровны Шкодинои (урожд. Федерольф).

3 О ком идет речь, комментатору неизвестно.

4 Revue de Moscou — журнал, выходивший в Москве на французском языке, где работала А.С. до ареста.

5Василий Васильевич Верещагин (1842-1904) — русский живописец, очеркист Провел 1871-1876 гг. в Индии и привез оттуда многочисленные этюды.

6Виктор Семенович Климашин (1912-1960) — художник-график. В 1952 г. совершил поездку по Индии, результатом которой явился целый ряд живописных этюдов и зарисовок, а также путевые очерки «По Индии».

7 Хо Ши Мин (1880-1969) — деятель вьетнамского и международного коммунистического движения. С 1946 г. — Президент Демократической Республики Вьетнам, до 1955 г. — одновременно премьер-министр.

8 А.А. Шкодина прозвала А.С. Зайцем.

17 августа 1955

Дорогой Боренька, одна пачка бумаги и рулон уже у Марины Казимировны1 (я тогда не знала, что нужно отдать обе пачки. Думаю, что пока ей достаточно и одной, а когда потребуется, передам и вторую). Мы с Зиной были (с Зинаидой Митрофановной) в Дрезденской галерее, и там Зина встретила Марину Казимировну и привела её к нам. Она мне очень понравилась, я рада, что именно она печатает твои вещи. Только меня пугает её горло и её худоба — не рак ли у неё?2 Асе я сегодня написала, и про Магдалину тоже, как сумела. Получила от неё открытку, на днях она ждёт Андрея, который должен приехать в отпуск на 2—3 недели. Что это за отпуск «оттуда»?3 Не понимаю. В «дедушкином музее» познакомилась со старушкой, вдовой архитектора, строившего музей4. Она работает там с 1912 года, знала и деда, и маму, и Асю. Рассказала мне, что сберегла в самые трудные времена (и у музеев бывают такие) дедушкин архив — около девяти тысяч писем, и многое другое. Очень хвалила теперешнего директора музея и посоветовала мне обратиться к нему с просьбой о том, чтобы музей ходатайствовал о пенсии для Аси5. Остановка за небольшим — директор в командировке в Китае! Но за старушку буду держаться, т. к. очень мне хочется добиться этой пенсии, и именно через музей. Асе была бы и постоянная помощь, и постоянная радость.

Я тебе вот что хотела рассказать: когда мне было лет 14, я прожила целое лето в бретонском городке Roscoff6 — очень старинном, как все бретонские города. Там была церковь почему-то в мавританском стиле, а колокола, что на звоннице, были когда-то принесены из Англии двумя дельфинами, в это все жители верили, и я тоже.

Аля

(дочь Ариадна Сергеевна Эфрон)

Марина Ивановна Цветаева:

Аля — Ариадна Эфрон — родилась 5-го сентября 1912 г. в половину шестого утра, под звон колоколов.

Девочка! — Царица бала,

Или схимница, — Бог весть!

— Сколько времени? — Светало.

Кто-то мне ответил: — Шесть.

Чтобы тихая в печали,

Чтобы нежная росла, —

Девочку мою встречали

Ранние колокола.

Семи лет от роду я написала драму, где героиню звали Антрилией.

— От Антрилии до Ариадны, —

Назвала от романтизма и высокомерия, которые руководят всей моей жизнью.

— Ариадна. — Ведь это ответственно! —

— Именно потому .

Мария Ивановна Кузнецова:

Аля была умным ребенком, и мне всегда казалось, что она с самого раннего детства чувствовала разницу между Мариной и остальными, кого она знала. Детским чутьем она рано учуяла жизненный масштаб Марины и цену ей. Поэтому в отношении к матери у нее было обожание

Константин Дмитриевич Бальмонт (1867–1942), поэт, критик, эссеист, переводчик. Подружился с Цветаевой в 1920-е гг. в Москве, дружеские отношения поэтов сохранялись и после эмиграции из России:

Марина живет одна с своей семилетней девочкой Алей, которая видит ангелов, пишет мне письма, самые красивые из девических писем, какие я только получал когда-либо в жизни, и пишет стихи совершенно изумительные. Припоминаю сейчас одно, которое могло бы быть отмечено среди лучших японских троестрочий:

Корни сплелись,

Ветви сплелись.

Лес любви.

<…> Я возвращаюсь домой, Аля идет со мною. «Я хочу навестить Миррочку» (Мирра — дочь К. Д. Бальмонта. — Сост.). Метель стихла. В потеплевшем и успокоенном воздухе медленно падают и крутятся пушистые белые хлопья и целым дождем, но не влажным, отдельные звездочки снежинок. Снежинки вьются и падают на ресницы. Але трудно смотреть.

Ее маленькая ручка в моей руке. Она улыбается. Вдруг она поднимает мою руку к своему лицу и прижимает ее к своим губам.

— Каждый раз, когда я вас вижу, — говорит она вполголоса, — я вижу высокого принца.

— Аля, — отвечаю я, — хотите выйти за меня замуж?

— Этого не может быть, — говорит она.

— Почему?

— Я слишком маленькая.

— А когда вырастете?

— Этого не может быть, — настаивает она загадочно.

— Но почему же?

Она не хочет говорить.

— Потому что я буду тогда слишком старый?

Аля смотрит застенчиво и лукаво.

— Нет, вы, пожалуй, тогда не захотите. Мы улыбаемся друг другу очень доверчиво и ласково. Снежинки совсем опушили нас, и дома кругом стали красивые и сказочные.

— И потом, — добавляет Аля с большой серьезностью, — вы слишком мало меня знаете. Вы не знаете, какая я в домашнем быту .

Борис Константинович Зайцев (1881–1972), писатель, переводчик, мемуарист:

Как дочь поэтессы и девочка вообще даровитая, Аля вначале и вела себя поэтессой: видела необыкновенные сны, сочиняла стихи («Под цыганской звездою любви», — ей было лет семь, она отлично подражала Марине).

Сидя утром в столовой за кофе с моей матерью, она рассказывала, что во сне видела три пересекающихся солнца, над ними ангелов, они сыпали золотые цветы, а внизу шла Марина в короне с изумрудами.

— Нет, знаешь, у нас дети таких поэтических снов не видят. Или ты каши слишком много на ночь съела, или просто выдумываешь.

На другой день, за этим же кофе, Аля рассказывала новый сон. Но теперь это был просто Климка, вез навоз в двуколке.

— Вот это другое дело .

Сергей Яковлевич Эфрон. Из письма Е. Я. Эфрон. Вшеноры, 21 июля 1925 г.:

Аля — девочка с золотым сердцем. Она самоотверженно привязана к М<арине> и ко мне. Готова ото всего отказаться, от самых дорогих ей вещей, чтобы доставить нам радость, подарить что-нибудь. Прекрасно пишет (совсем необычайно), я бы сказал, что это ее призвание, если бы ее больше тянуло к тетради. Страстно любит читать. Книги проглатывает и запоминает до мелочей. Рисует так, что знакомые и друзья только рты разевают, открывая ее альбомы. Но здесь то же что и в писании. Страстной воли, страстного тяготения к карандашу нет. Вообще в ней с некоторых пор (с самого приезда из России) — полное отсутствие воли, даже самой раздетской. Если ей нужно выучить несколько французских слов, то она может просидеть с ними с самого утра до вечера. Она рассеивается от малейшего пустяка и волевым образом сосредоточиться не умеет. Внимание ее пассивно. От книги она не будет отрываться целыми днями, но именно потому, что книга ее берет, а не она книгу. Какое-то медиумическое состояние. Это отразилось и на ее внешности.

Она очень полна и это портит ее. Но ей трудно живется. Она много помогает по хозяйству, убирает комнаты, ходит в лавочку, чистит картофель и зелень, моет посуду, нянчит мальчика и т. д., и т. д. Тяжесть быта навалилась на нее в том возрасте, когда нужно бы ребенка освобождать от него .

Марина Ивановна Цветаева. Из письма Р. Н. Ломоносовой. Париж, Медон, 12 сентября 1929 г.:

Галина Семеновна Родионова:

Алечка в трудные зимы в Париже, когда не мог работать больной отец, вязала на продажу шарфы, шапочки, варежки и тем помогала кое-как сводить концы с концами более чем скромного бюджета. А Аля была прелестной девушкой, сверкающая свежестью, вся какая-то чистая, как новая куколка, и очень естественная. Она отличалась от своих сверстниц тем, что не гримировалась, носила простое светлое платье с очень короткими рукавами. Белые красивые девичьи руки. Ходила в Фавьере босиком. Это босоножье очень ей шло: такая вот сказочная, светлая «принцесса-босоножка», она и по лесу пыталась ходить босиком, и по каменистым тропам .

Марк Львович Слоним:

Когда Аля была маленькой девочкой и писала стихи, МИ была в восторге и гордилась необыкновенной дочерью: похожа на мать. Но с годами черты вундеркинда стерлись, и Аля выросла совершенно нормальной девочкой. «Она просто умная», — говорила МИ с явным сожалением. От матери она унаследовала упорство, несомненное чувство поэзии и вспышки иронического юмора, некоторую замкнутость и несколько жесткий и ревнивый характер. Я помню Алю, когда в 1931 году ей исполнилось восемнадцать лет. Это была взрослая девушка, далеко не избалованная жизнью. Знакомые МИ на нее обращали мало внимания — и это ее раздражало. Она помогала матери, чем могла, но без большой охоты, втайне ее очень любила — несмотря на постоянные ссоры и стычки. Она — естественно — хотела быть самостоятельной, идти своей дорогой — авторитет МИ давил ее, устремления и интересы МИ не совпадали с ее собственными, гармонии в их отношениях не было. Под влиянием Сергея Яковлевича, все более и более тяготевшего к Советскому Союзу, Аля уже с 1933 года стала помышлять о возвращении на родину, и из-за этого возникали новые размолвки с матерью .

Марина Ивановна Цветаева. Из письма В. Н. Буниной. Кламар, 28 апреля 1934 г.:

Аля окончательно отлепилась от дома, с увлечением выполняет в чужом доме куда более трудную, чем в своем, берущую все время, весь день, тогда как дома у нее оставалось добрые? на себя. Причем работает отлично, а дома разводила гомерическое свинство, к<отор>ое, разбирая, обнаруживаю постепенно: комья вещей под всякими кроватями, в узлах, чистое с грязным, как у подпольных жителей, не буду описывать — тошнит.

Достаточно сказать Вам, что три дня сряду жгу в плите, порезал на куски, ее куртки, юбки, береты, равно как всякие принадлежности С. Я., вроде пражских, иждивенских еще, штанов и жилетов, заживо сожранных молью — нафталина они оба не признают, издеваются надо мной, все пихают в сундуки нечищенное и непереложенное, и, в итоге — залежи молиных червей, живые гнезда — и сквозные вещи, которые только и можно, что мгновенно сжечь. Вода кипит — надо стирать, а сушить негде: одно кухонное окно. В перерыве бегаю за Муром и вожу его гулять — и сама дышу, с содроганием думая об очередном «угле», из которого: одна нога примуса, одинокая эспадрилья (где пара?), комок Алиных вылезших волос, к<отор>ые хранит!!! неописуемого вида ее «белье» и пять бумажных мешков с бутербродами, к<отор>ые ей давала с собой на 4 ч. — зеленое масло, зеленое мясо, зеленый хлеб (все это она потихоньку выкидывала, предпочитая, очевидно, «круассан» в кафе, — меня легко обмануть!). Понимаете, Вера, из всех углов, со всех полок, из-за всех шкафов, из-под всех столов — такое. Неизбывное.

И какое ужасное действие на Мура я в вечной грязи, вечно со щеткой и с совком, в вечной спешке, в вечных узлах, и углах, и углях—живая помойка! И с соответствующими «чертями» — «А, черт! еще это! а ччче-ерт!», ибо смириться не могу, ибо все это — не во имя высшего, а во имя низшего, чужой грязи и лени.

Мур — Людовиков Святых и — Филиппов — я — из угла, из лужи — свое. Прискорбный дуэт, несмолкаемый .

Марина Ивановна Цветаева. Из письма В. Н. Буниной. Париж, Ване, 22 ноября 1934 г.:

Если все мои письма — между нами, то это — совсем между нами, потому что это — мое фиаско, а я не хочу, чтобы меня жалели. Судить будут — все равно. Отношения мои с Алей, как Вы уже знаете, последние годы верно и прочно портились. Ее линия была — бессловесное действие. Всё наперекор и все молча. (Были и слова, и страшно-дерзкие, но тогда тихим был — тон. Но — мелкие слова, ни одного решительного.)

Отец ее во всем поддерживал, всегда была права — она, и виновата — я, даже когда она, наступив в кошелку с кошачьим песком и, естественно, рассыпав, две недели подряд — так и не подмела, топча этот песок ежеминутно, ибо был у выходной двери. Песок-песчинка, всё было так.

Летом она была на море, у нем<ецких> евреев, и, вернувшись, дней десять вела себя прилично — по инерции. А потом впала в настоящую себя: лень, дерзость, отлынивание от всех работ и непрерывное беганье по знакомым: убеганье от чего бы то ни было серьезного: от собственного рисованья (были заказы мод), как от стирки собственной рубашки. Когда она, после лета, вернулась, я предложила ей год или два свободы, не-службы, чтобы окончить свою школу живописи (училась три года и неожиданно ушла служить к Пшронскому, где дослужилась до постоянных обмороков от малокровия и скелетистой худобы: наследственность у нее отцовская), итак, предложила ей кончить школу (где была лучшей ученицей и училась бесплатно) и получить аттестат. — Да, да, отлично, непременно позвоню… (Варианты: пойду, напишу…) Прошло 7 недель, — не пошла, не позвонила, не написала. Каждый вечер уходила — то в гости, то в кинемат<ограф>, то — гадать, то на какой-то диспут, все равно куда, лишь бы — и возвращалась в час. Утром не встает, днем ходит сонная и злая, непрерывно дерзя. Наконец, я: — Аля, либо школа, либо место, ибо так — нельзя: работаем все, работают — все, а так — бессовестно.

Третьего дня возвращается после свидания с какими-то новыми людьми, ей что-то обещавшими. Проходит в свою комнату, садится писать письмо. Я — ей: — Ну, как? Есть надежда на заработок? Она, из другой комнаты — Да, нужны будут картинки и, иногда, статейки. 500 фр. в месяц. Но для этого мне придется снять комнату в городе.

Она никогда не жила одна, — в прошлом году служила, но жила дома, летом была в семье. Она отлично понимает, что это не переезд в комнату, а уход из дому — навсегда: из «комнат» — не возвращаются. И хоть бы слово: — Я хочу попробовать самостоятельную жизнь. Или: — Как вы мне советуете, брать мне это место? (Места, по-моему, никакого, но даже если бы…) Но — ничего. Стена заведомого решения. Вера, она любила меня лет до четырнадцати — до ужаса. Я боялась этой любви, ВИДЯ, что умру — умрет. Она жила только мною. И после этого: всего ее раннего детства и моей такой же молодости, всего совместного ужаса Сов<етской> России, всей чудной Чехии вместе, всего Муриного детства: медонского сновиденного парка, блаженных лет (лето) на море, да всего нашего бедного медонско-кламарского леса, после всей совместной нищеты в ее — прелести (грошовых подарков, жалких и чудных елок, удачных рынков и т. д.) — без оборота.

Очень повредила мне (справедливей было бы сказать: ей) Ширинская, неуловимо и непрерывно восстанавливавшая ее против моего «тиранства», наводнявшая уши и душу сплетнями и пересудами, знакомившая с кем-попало, втягивавшая в «партию» Ширинского — ей Аля была нужна как украшение, а м. б. немножко и как моя дочь — льстившая ей из всех сил, всё одобрявшая (система!) и так мечтавшая ее выкрасить в рыжий цвет. С Ш<ирин>ской я, почуяв, даже просто увидев на Але, раззнакомилась с полгода назад, несмотря на все ее попытки удержать. (Ей все нужны!) Но Аля продолжала бывать и пропадать. Еще — служба у Гавронского и дружба с полоумной его ассистенткой, бывшей (по мужу) Волконской, глупой и истерической институткой, влюбившейся в Алю институтской любовью, — с ревностью, слезами, телеграммами, совместными гаданьями, и т. д. (Ей 36 лет, Але — только что — 21.) А еще — ПАРИЖ: улица, берет на бок, комплименты в метро, роковые женщины в фильмах, Lu et Vu с прославлением всего советского, т. е. «свободного»…

Вера, поймите меня: если бы роман, любовь, но — никакой любви, ей просто хочется весело проводить время: новых знакомств, кинематографов, кафе, — Париж на свободе. Не сомневаюсь (этой заботы у меня нет), что она отлично устроится: она всем—без исключения — нравится, очень одарена во всех отношениях: живопись, писание, рукоделие, всё умеет — и скоро, конечно, будет зарабатывать и тысячу. Но здоровье свое — загубит, а может быть — и душу.

Теперь — судите.

Я в ее жизнь больше не вмешиваюсь. Раз — без оборота, то и я без оборота. (Не только внешне, но внутри.) Ведь обычными лекарствами необычный случай — не лечат. Наш с ней случай был необычный и м. б. даже — единственный. (У меня есть ее тетради.)

Да и мое материнство к ней — необычайный случай. И, всё-таки, я сама. Не берите эту необычайность как похвалу, о чуде ведь и народ говорит: Я — чудо; ни добро, ни худо.

Ведь если мне скажут: — так — все, и так — всегда, это мне ничего не объяснит, ибо два семилетия (это — серьезнее, чем «пятилетки») было не как все и не как всегда. Случай — из ряду вон, а кончается как все. В этом—тайна. И — «как все» — дурное большинство, ибо есть хорошее, и в хорошем — так не поступают. Какая жесткость! Сменить комнату, все сводить к перевозу вещей. Я, Вера, всю жизнь слыла жесткой, а не ушла же я от них— всю жизнь, хотя, иногда, КАК хотелось! Другой жизни, себя, свободы, себя во весь рост, себя на воле, просто — блаженного утра без всяких обязательств. 1924 г., нет, вру — 1923 г.! Безумная любовь, самая сильная за всю жизнь — зовет, рвусь, но, конечно, остаюсь: ибо — С. — и Аля, они, семья, — как без меня?! — «Не могу быть счастливой на чужих костях» — это было мое последнее слово. Вера, я не жалею. Это была — я. Я иначе — просто не могла. (Того любила — безумно.) Я 14 лет, читая Анну Каренину, заведомо знала, что никогда не брошу «Сережу». Любить Вронского и остаться с «Сережей». Ибо не-любить — нельзя, и я это тоже знала, особенно о себе. Но семья в моей жизни была такая заведомость, что просто и на весы никогда не ложилась. А взять Алю и жить с другим — в этом, для меня, было такое безобразие, что я бы руки не подала тому, кто бы мне это предложил.

Я это Вам рассказываю к тому, чтобы Вы видели, как эта Аля мне дорого далась <…> .

Марина Ивановна Цветаева. Из письма В. Н. Буниной. Париж, Ване, 11 февраля 1935 г.:

Я сейчас внешне закрепощена и душевно раскрепощена: ушла — Аля, и с нею относительная (последние два года — насильственная!) помощь, но зато и вся нестерпимость постоянного сопротивления и издевательства. После нее я — вот уже 10 дней — все еще выношу полные углы и узлы тайной грязи, всё, годами скрытое от моих доверчивых я близоруких глаз. Были места в кухне, не подметенные ни разу. Пуды паутины (надела очки!) — и всё такое. Это было — жесточайшее и сокровенно-откровеннейшее наплевание на дом. Сор просто заметался (месяцами!) под кровать, тряпки гнили, и т. д. — Ох! — Ушла «на волю», играть в какой-то «студии», живет попеременно то у одних, то у других, — кому повяжет, кому подметет (это для меня возмутительней всего, после такого дома!) — всех очарует… Ибо совершенно кругла, — ни угла. <…>

Ушла внезапно. Утром я попросила сходить Муру за лекарством — был день моего чтения о Блоке и я еще ни разу не перечла рукописи — она сопротивлялась: —Да, да… И через 10 мин<ут> опять: — Да, да… Вижу — сидит штопает чулки, потом читает газету, просто — не идет. — «Да, да… Вот когда то-то и то-то сделаю — пойду…»

Дальше — больше. Когда я ей сказала, что так измываться надо мной в день моего выступления — позор, — «Вы и так уж опозорены». — Что? — «Дальше некуда. Вы только послушайте, что о Вас говорят».

Но было — куда, ибо 10 раз предупредив, чтобы прекратила — иначе дам пощечину — на 11 раз: на фразу: «Вашу лживость все знают» — дала. — «Не в порядке взрослой дочери, а в порядке всякого, кто бы мне это сказал — вплоть до Президента Республики». (В чем — клянусь.)

Тогда С. Я., взбешенный (НА МЕНЯ) сказал ей, чтобы она ни минуты больше не оставалась, и дал ей денег на расходы.

Несколько раз приходила за вещами. Книг не взяла— ни одной. — Дышу. — Этот уход — навсегда. Жить с ней уже не буду никогда. Терпела до крайности. Но, Вера, я не бальмонтова Елена, которой дочь буквально (а м. б. и физически!) плюет на голову. Я, в конце концов — трезва: ЗА ЧТО?

Моя дочь — первый человек, который меня ПРЕЗИРАЛ. И, наверное — последний. Разве что — ее дети. Родство для меня — ничто. Т. е. внутри — ничто. Терпя годы, я внутри не стерпела и не простила — ничего .

Марина Ивановна Цветаева. Из письма Л. П. Берии. Голицыне, 23 декабря 1939 г.:

Дочь моя, Ариадна Сергеевна Эфрон, первая из всех нас уехала в Советский Союз, а именно 15 марта 1937 г. До этого год была в Союзе Возвращения на Родину. Она очень талантливая художница и журналистка. И — абсолютно лояльный человек. В Москве она работала во французском журнале «Ревю де Моску» (Страстной бульвар, д<ом> 11) — ее работой были очень довольны. Писала (литературное) и иллюстрировала, отлично перевела стихами поэму Маяковского. В Советском Союзе себя чувствовала очень счастливой и никогда ни на какие бытовые трудности не жаловалась .

Марк Львович Слоним:

В 1937-м Аля уехала в СССР, вскоре была арестована, провела около восемнадцати лет в лагерях и ссылке и только после смерти Сталина, кажется в 1955 году, получила возможность поселиться сперва в Тарусе, а затем и в Москве. Она отдала все свои силы на служение памяти матери, в этом видела свою миссию и долг. Она собрала архив рукописей МИ, много поработала и продолжает работать над опубликованием ее произведений, и делает это со страстью и ревнивым обожанием, как бы искупая прежние грехи .

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Подруга сердца ариадны эфрон

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *