Подъехавши к трактиру

152. Спишите отрывок из поэмы «Мёртвые души», раскрывая скобки и вставляя пропущенные буквы. Объясните правописание этих слов. Затранскрибируйте выделенные слова. Составьте таблицу склонений имён существительных. Заполните её словами из текста.
Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как то: щи с слоёным пиро…ком, нарочно сберегаемым для прое…жающих (в)течени… нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жаре…ая, огурец солё…ый и вечный слоё…ый сладкий пирож…к, всегда готовый к услугам, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь, и много ли даёт дохода, и большой ли подлец их хозяин; на что половой, по обыкновению, отвечал: «О, большой, сударь, мошен…ик». Как в проев…щён…ой (Е, е)вропе, так и в проев…щён…ой Рос…ии есть теперь весьма много почтен…ых людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить со слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.
(Н. Гоголь)
1. Есть ли в тексте слова, которые употребляются в форме только множественного числа?
2. Подчеркните устаревшие слова. Укажите, историзмы это или архаизмы.
3. Какие формы слов вам кажутся просторечными? Объясните почему.
4. Представленный фрагмент текста носит иронический характер. С помощью каких средств выразительности Н. Гоголь создаёт эффект иронии?
5. Выполните морфологический разбор слова полового.

12 3 4 5 6 7 …76 prose_rus_classicНиколайВасильевичГогольd5fd9685-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7Мертвые души

«…Говоря о „Мертвых душах“, можно вдоволь наговориться о России», – это суждение поэта и критика П. А. Вяземского объясняет особое место поэмы Гоголя в истории русской литературы: и огромный успех у читателей, и необычайную остроту полемики вокруг главной гоголевской книги, и многообразие высказанных мнений, каждое из которых так или иначе вовлекает в размышления о природе национального мышления и культурного сознания, о настоящем и будущем России.

1842 ru Дмитрий Петрович Грибов FB Tools 2002-11-17 http://lib.coolparty.ru/index.pl e2aa656f-9e51-4293-ad64-a58eb6d57b63 1.1

v.1.1. Добавление аннотации, обложки, информации об источнике; доп. вычитка от glassy.

Н.В. Гоголь. Собрание сочинений в семи томах. Том 5 Художественная литература Москва 1967 Впервые напечатано 21 мая 1842 года, отдельной книгой, под названием «Похождения Чичикова, или Мертвые души» (название придумано цензурой). Написано в 1835–1841 гг. Текст первого тома воспроизведен в соответствии с изданиями советского периода – без цензурных изъятий. Рукопись второго тома была уничтожена автором в 1845 г.

Николай ГОГОЛЬ

МЕРТВЫЕ ДУШИ

Поэма

ТОМ ПЕРВЫЙ

Глава первая

В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, – словом, все те, которых называют господами средней руки. В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем. «Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» – «В Казань не доедет», – отвечал другой. Этим разговор и кончился. Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой.

Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен трактирным слугою, или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до такой степени, что даже нельзя было рассмотреть, какое у него было лицо. Он выбежал проворно, с салфеткой в руке, – весь длинный и в длинном демикотонном сюртуке со спинкою чуть не на самом затылке, встряхнул волосами и повел проворно господина вверх по всей деревянной галерее показывать ниспосланный ему богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устроивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего. Наружный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками. В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною как смоль бородою.

Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный, показывавший, что был не в первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского плеча, малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом. Вслед за чемоданом внесен был небольшой ларчик красного дерева с штучными выкладками из карельской березы, сапожные колодки и завернутая в синюю бумагу жареная курица. Когда все это было внесено, кучер Селифан отправился на конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал устроиваться в маленькой передней, очень темной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и вместе с нею какой-то свой собственный запах, который был сообщен и принесенному вслед за тем мешку с разным лакейским туалетом. В этой конурке он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием тюфяка, убитым и плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.

Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую залу. Какие бывают эти общие залы – всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, – словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, какие читатель, верно, никогда не видывал. Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах, неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями искусств, накупившими их в Италии по совету везших их курьеров. Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым – наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает, я никогда не носил таких косынок. Размотавши косынку, господин велел подать себе обед. Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор – о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь, и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин; на что половой, по обыкновению, отвечал: «О, большой, сударь, мошенник». Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним. Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, – словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии – повальных горячек, убийственных какие-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство. В приемах своих господин имел что-то солидное и высмаркивался чрезвычайно громко. Неизвестно, как он это делал, но только нос его звучал, как труба. Это, по-моему, совершенно невинное достоинство приобрело, однако ж, ему много уважения со стороны трактирного слуги, так что он всякий раз, когда слышал этот звук, встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с вышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего? После обеда господин выкушал чашку кофею и сел на диван, подложивши себе за спину подушку, которую в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то чрезвычайно похожим на кирпич и булыжник. Тут начал он зевать и приказал отвести себя в свой нумер, где, прилегши, заснул два часа. Отдохнувши, он написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь с лестницы, прочитал по складам следующее: «Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям». Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Домы были в один, два и полтора этажа, с вечным мезонином, очень красивым, по мнению губернских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и живости. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: «Иностранец Василий Федоров»; где нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами, только что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: «И вот заведение». Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и пряниками, похожими на мыло; где харчевня с нарисованною толстою рыбою и воткнутою в нее вилкою. Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконическою надписью: «Питейный дом». Мостовая везде была плоховата. Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками внизу, в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при описании иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день», и что при этом «было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику». Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою. Накушавшись чаю, он уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес ее к свече и стал читать, прищуря немного правый глаз. Впрочем, замечательного немного было в афишке: давалась драма г. Коцебу, в которой Ролла играл г. Попльвин, Кору – девица Зяблова, прочие лица были и того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского правления, потом переворотил на другую сторону: узнать, нет ли и там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попадалось. День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства.

Наша Кухня. Бараний бок от Гоголя

Николай Васильевич Гоголь был не только чрезвычайно точен и дотошен в описании блюд, подаваемых в «Мертвых душах» и на страницах других своих произведений, но и никогда не описывал те, что не готовил лично. Именно так и произошло с любимым пристрастием писателя к бараньему боку с кашей. По воспоминаниям современников, он наставлял поваров и друзей:

Готовить его надобно из грудинки, чтоб баранина была непременно на ребрышках: от них и навар, и вкус отменный».

Вот сегодня мы и приготовим тот самый бараний бок из «Мертвых душ», который подавали у Собакевича.

Возьмите барана, — продолжал он, обращаясь к Чичикову, — это бараний бок с кашей! Это не те фрикасе, что делаются на барских кухнях из баранины, какая суток по четыре на рынке валяется! Это все выдумали доктора немцы да французы; я бы их перевешал за это! (…) Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину бараньего бока к себе на тарелку, съел все, обгрыз, обсосал до последней косточки…».

Фото: PhotoEd / .com

Бараний бок с кашей

Ингредиенты на большой стол:

Бараний бок весом чем больше, тем лучше — 2-3 кг (передняя четверть барана вместе с лопаткой)

500 г гречневой крупы

300 г опят или других грибов

4 луковицы

1 стакан мясного бульона

100 г топленого сливочного масла

2-3 зубчика чеснока

соль, перец

Приготовление:

Баранину промываем, вытираем насухо. В месте, где лопатка переходит в грудинку, делаем небольшое отверстие. Она состоит из двух пластов, которые находятся друг над другом. Через получившееся отверстие пальцами отделяем эти пласты друг от друга, чтобы образовалось подобие кармана. Подрезаем ножом, но не до самого конца.

Из гречневой крупы варим рассыпчатую кашу в состоянии альденте, то есть не полной готовности зерен. Параллельно на умеренном огне и топленом масле обжариваем лук, чеснок и грибы. Затем их немного томим, перчим, солим, постоянно помешивая. Подливаем мясной бульон и вводим нашу недоваренную гречку. Слегка выпариваем жидкость без крышки, затем закрываем сковороду и даем будущей начинке дотомиться и настояться.

Карман бараньего бока начиняем остывшей кашей достаточно плотно, а отверстие дотошно зашиваем. Сверху натираем бок солью, свежемолотым черным перцем и обмазываем остатками топленого масла.

Помещаем в противень с высокими бортами оставшуюся кашу и кладем на нее бараний бок ребрами вниз. Каша должна быть полностью накрыта мясом, чтобы она не пригорела. Бок будет выделять сок и жир, который этого сделать не позволит, а вот та, что останется рядом, высушится и сгорит. Потому — только под мясо!

Запекаем блюдо в предварительно разогретой духовке при низкой температуре (150-160 градусов) около двух часов, если бок весом 3 кг. Периодически смазываем его в самом начале топленым маслом, а под конец — вытопившимся жиром.

Когда баранина растомилась внутри до полной мягкости, поднимаем температуру духового шкафа до 200-220 градусов и даем ей зарумяниться в течение нескольких минут. Не передержите, а то подсохнет. Только подрумяньте бок сверху и тут же вынимайте.

Подача:

На большое блюдо выкладываем гречневую кашу из-под мяса. Из бараньего бока тщательно вынимаем все нитки. Кладем его сверху на кашу и поливаем соком и бульоном, что образовались в глубоком противне за время приготовления.

Рядом выкладываем всевозможные соленья, который очень уважал Гоголь, и ставим чарочку на ваше усмотрение.

Николай Васильевич Гоголь. Портрет кисти Федора Моллера. Фото: www.globallookpress.com

Варианты и примечания

Кашу необязательно готовить с грибами, вполне можно обойтись жареным луком или добавить чего ваша душа пожелает. Гоголь еще уважал гречку с рублеными яйцами внутри начинки и предварительно отваренными бараньими внутренностями. Особенно с сердцем, порезанным на кусочки, и печенью.

Бараний бок с кашей в России тех времен подавался на столы всех сословий — от высших до низших. Упоминается блюдо как в «Альманахе гастрономов», составленном Радецким и рассчитанном на дворян и богатую буржуазию, так и в ответах на Программу Русского географического общества, описывающих питание простонародья, городского мещанства и купцов — «тех, которые живут еще попросту, по-русски».

Сам Гоголь родился в семье потомственного дворянина. Не богатого, но в достатке, потому яств в доме было вдоволь. Единственной любимой книгой его отца была тетрадь из грубо сшитых листов с кулинарными рецептами и способами настаивания водок, по которой писатель и ставил свои первые гастрономические опыты.

В первые годы бедной петербургской жизни Николай Васильевич очень тосковал и по этой тетради, и по хлебосольному родительскому дому, где к бараньему боку готовили еще домашние квасы и горилки — на фруктовом и ягодном соках, на травах да на березовых почках! Особенно любил Никоша (так звала писателя мама) грушевый квас, о котором он позже напишет: «Игра, как у шампанского, а газ так и шибанул… Одно слово — нектар!».

Гоголь с радостью делился семейным рецептом со всеми современниками и передал его потомкам, коими мы с вами в некоторой мере и являемся. Как пойдут у вас груши в саду, или появятся привозные южные, попробуйте сделать такой квас. Я настаивала, вкусно!

Грушевый квас от Гоголя

Сухие дрожжи и муку надобно развести теплой водой и поставить опару в теплое место бродить. Груши залить двумя ведрами кипятка, покрыть холщовой тряпицей и дать настояться 4 часа. Потом настой слить, добавить опару, хорошо размешать, добавить сухой мяты, ошпаренной кипятком, и дать настояться сутки, после чего процедить и добавить патоку или сахарный сироп. Готовые квасы храните в погребе, но не на льду».

Все проще простого, как и с бараньим боком. Немного терпения — и у вас готовы два блюда от Гоголя.

Если хотите сделать не квас, а грушевый сидр, то добавьте в рецепт пророщенного солода, а в готовую бутыль — изюма, и дайте настояться подольше. Кто хочет, может пойти и дальше, вслед за Тарасом Бульбой…

Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол все, что есть. Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков; тащи нам всего барана, козу давай, меды сорокалетние! Да горилки побольше, не с выдумками горилки, не с изюмом и всякими вытребеньками, а чистой, пенной горилки, чтобы играла и шипела, как бешеная!»

Современники рассказывают, что когда писатель начинал готовить, он превращался из нелюдимого ипохондрика в радушного и остроумного шеф-повара:

Гоголь непрестанно приподнимал крышки с кастрюль и внюхивался в струящиеся оттуда ароматы. Наблюдал за тем, как жарились перепела и каплуны, как закипали вареники с вишней, а в духовке шипел жирный слоеный пирог, давал множество авторитетнейших советов. Приглашенный шеф-повар популярного московского трактира ощущал себя начинающим поваренком…».

В один из таких роскошных обедов с бараньим боком и домашними напитками родился знаменитый тост Гоголю от Аксакова, на котором я вас и отправляю на кухню, в магазин или к книжной полке. Все исключительно на ваше усмотрение.

Читая вас, я всегда ощущал, что в описаниях (…) лакомств вы даете волю своей фантазии. Ну не может быть настолько вкусно! А сегодня, вкусив творений ваших кулинарных, говорю откровенно: вы еще смягчили краски!»

Меню от Собакевича

Помните прекрасное: «Возьмите барана… бараний бок с кашей!.. — Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину бараньего бока к себе на тарелку, съел все, обгрыз, обсосал до последней косточки…»?

В русской классике на сей счет можно найти и другие упоминания, к примеру, следующее: «Уже я начинал мечтать о щах и бараньем боке с кашей, ожидавших меня в лагере, когда пришло известие, что генерал приказал построить на речке редут и оставить в нем до завтра третий батальон». Это уже Лев Толстой, «Рубка леса. Рассказ юнкера».

Бараний бок — реберная часть туши, попросту говоря, ребрышки с мясом. Которые обладают великолепным вкусом, как их ни приготовь. Причем чудесно уживаясь с традиционной русской едой — гречневой кашей. Если жителям Средней Азии больше по нраву сочетание барашка и риса, то русскому подавай к баранине гречку. «Бараний бок, чиненный кашей», — именно так это блюдо когда-то называлось.

«Бараний бок, чиненный кашей»

Бараньи ребра — 1 кг
Сливочное масло для обжаривания

Для каши:

Гречневая крупа — 1 стакан
Вода — 2 стакана
Сливочное масло — три столовые ложки
Одна луковица
Горсть сухих белых грибов
Два вареных яйца

Делается просто. Берете грудинку. Подойдет и корейка, но лучше все-таки грудинка, с ребрами, подрубленными у самых кончиков. Если планируете подать на стол огромное парадное блюдо а-ля Собакевич, то используйте целый бок, он будет очень эффектно смотреться на большой посуде.

Но можно приготовить и порционные куски — на три-четыре ребрышка.

Удаляете с отруба ненужные пленки и аккуратно подрезаете слой мяса филейным ножом прямо под косточками, чтобы вышел кармашек.

Затем начиняете такой кармашек рассыпчатой гречневой кашей. Ее, конечно, предварительно сварили, основательно промаслили, добавили туда жареный лук, а при желании — еще и грибы или рубленое яйцо.

Обжариваете чиненые ребрышки сначала на сковородке на плите — до легкого румянца, с двух сторон. Затем отправляете в духовку, в увлажненный жар (не более 120 градусов), до готовности. Остатки каши можно подложить под ребрышки, она пропитается мясным соком, станет вкусной и ароматной.

Подаете на стол с соленым огурцом (куда без него!) и мелко нарезанной зеленью.

Ну а дальше, подобно Собакевичу, съедаете, обгрызаете, обсасываете все до последней косточки.

«Желудок господина средней руки»

«Подъехавши к трактиру, Чичиков велел остановиться по двум причинам: с одной стороны, чтоб дать отдохнуть лошадям, а с другой стороны, чтоб и самому несколько закусить и подкрепиться. Автор должен признаться, что весьма завидует аппетиту и желудку такого рода людей. Для него решительно ничего не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании, что бы такое поесть завтра и какой бы обед сочинить на послезавтра, и принимающиеся за этот обед не иначе, как отправивши прежде в рот пилюлю; глотающие устерс, морских пауков и прочих чуд, а потом отправляющиеся в Карлсбад, или на Кавказ. Нет, эти господа никогда не возбуждали в нем зависти. Но господа средней руки, что на одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плесом, так что вчуже пронимает аппетит, — вот эти господа, точно, пользуются завидным даянием неба! Не один господин большой руки пожертвовал бы сию же минуту половину душ крестьян и половину имений, заложенных и незаложенных, со всеми улучшениями на иностранную и русскую ногу, с тем только, чтобы иметь такой желудок, какой имеет господин средней руки; но то беда, что ни за какие деньги, ниже имения, с улучшениями и без улучшений, нельзя приобресть такого желудка, какой бывает у господина средней руки…» (Гоголь Н. В. Мертвые души).

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Подъехавши к трактиру

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *