Как уйти из монастыря

Содержание

Может ли монах вернуться в мир?

Настоятель Оптинского подворья в Петербурге игумен Ростислав (Якубовский) оставил монастырь и женился. Этот поступок вызвал широкое обсуждение в сети и получил различные оценки.

Фото: Doxologia.ro

Могут ли монахи снимать с себя данные обеты и возвращаться к мирской жизни? Считать ли это нарушением церковных канонов? И можно ли потом вновь вернуться в монастырь? Комментируют эксперты.

Протоиерей Владислав Цыпин, фото: Патриархия.ru

Уход из монашества — личная катастрофа, но не нарушение канонов

Протоиерей Владислав Цыпин, историк Церкви, преподаватель Московской Духовной Академии:

— До середины 19 века в России законное оставление монашества было невозможно. Сбежавшие из монастыря подлежали задержанию и возвращению в монастырь, а в необходимых случаях – и помещению в монастырскую тюрьму. Легально перестать быть монахами они не могли.

Однако позже монахам было дозволено просить о снятии с них монашеских обетов – в том случае, если они оказывались не в состоянии их держать. Это дозволение действует до сих пор. Естественно, если такой монах имел священный сан, то его он лишался тоже. Сделавшись мирянином, бывший монах уже не подлежит каким-то особым прещениям и имеет право вступить в брак – само собой разумеется, если до монашества у него уже не было нескольких браков. Третий брак дозволялся в порядке исключения, а четвертый уже и вовсе не дозволялся.

Оговаривалось, что монах должен вначале подать прошение о снятии с него обетов, а не решать свои отношения с монастырем пост-фактум – уже уйдя и обзаведясь семьей. Такой процедуры требовал указ Синода. Тогда же подобным образом было дозволено просить о снятии сана и священникам молодого возраста.

Конечно, в личной духовной жизни уход из монашества — это катастрофическая ситуация. Но считать это нарушением канонов нельзя. Вот уже полтораста лет Церковь дозволяет такой выход.

При этом нужно понимать, что церковное учение не ставит в один ряд, например, крещение и монашеский обет. Крещение – таинство, одно из семи, а постриг, сопряженный с обетами, таким таинством не является. Другое дело, что в самой монашеской среде очень распространено убеждение в том, что это таинство.

Вернуться к монашеской жизни после того как снял с себя обеты – можно, и это даже хорошо. В отличие от священства, возврата к которому после его оставления уже нет, монашество не предусматривает в прошлом безукоризненной жизни. Ошибки прошлой жизни не являются препятствием для пострига, если есть покаяние. Если человек снял с себя монашеские обеты, а потом вновь вернулся к ним – это правильно. Конечно, если он связан брачными узами, то опрометчиво говорить ему – разводись и возвращайся в монастырь. Но если он овдовел, лучше вернуться, чем оставаться в миру.

В истории Русской Церкви известен случай с Федором Бухаревым. В 19 веке этот архимандрит, профессор Казанской академии, попросил снять с него обеты, женился и был лишен сана. Он не мог более преподавать в академии, но до конца жизни продолжал писать богословские сочинения, оставался церковными писателем, и цензура его труды дозволяла.

Протодиакон Андрей Кураев, фото: Юлия Маковейчук

Не устоять в безбрачной жизни и честно объявить об этом — достойный поступок

Протодиакон Андрей Кураев, профессор Московской духовной академии, старший научный сотрудник кафедры философии религии и религиоведения философского факультета МГУ:

— Человек не устоял в чистой безбрачной жизни, решил жениться и честно объявил об этом. На мой взгляд, это лучше, чем если бы он продолжал притворяться монахом — обманывая и себя, и Церковь, и людей. В этом смысле уход отца Ростислава я считаю достойным поступком.

Бывают ситуации, когда человек уже сделал что-то недостойное, но затем решил не накладывать один грех на другой. Не одобряя первый поступок, второму можно поаплодировать. Например — солдат власовской армии, который согласился надеть форму, выданную нацистами, но едва оказавшись на фронте, повернул оружие против Рейха…

Если на весы ставить какие-то сексуальные приключения и чистую монашескую жизнь, то наша христианская совесть, конечно, за второе. Но если первое уже произошло (пусть даже только в уме), и человек сам себя уже не считает монахом — зачем его удерживать?

Очень важно, чтобы мы не улюлюкали вслед таким людям. Мотивы снятия с себя монашеских обетов бывают разные. У кого-то это могут быть мировоззренческие изменения. Кого-то разочаровали мы. Кто-то узнал горькую правду о себе самом – и опыт монашеской жизни ему в этом мог даже помочь. Ведь отрицательный результат – тоже результат… Бывало, что человек, уйдя в мир, сделал нечто полезное и для Церкви и для мира.

Важно помнить, что монашеский обет – это обет человека не перед Церковью, а перед Богом. Это его личный выбор. Это не то, что Церковь дает человеку. Если человек обещался поднять сто пятьдесят килограммов железа, а поднял только восемьдесят – это его личная проблема. Ему внутри в любом случае горше, чем нам, сторонним зрителям чужой беды и чужой судьбы. Так почему мы должны его за это осуждать? Радоваться, что мы сами не такие? Так именно это и называется фарисейством.

Мне кажется, что именно если ворота монастыря всегда будут демонстративно открыты, если монах будет помнить, что есть возможность уйти из монастыря, он станет обновлять свои обеты ежедневно, и его монашеский выбор станет крепче.

Записал Михаил Боков

Словарь Правмира — Монастырь, монашество

«Запирали с крысами, запрещали мыться, домогались». Исповедь послушницы монастыря

В последнее время в твиттере получил распространение жанр «один лайк — один факт из жизни о…», где люди делятся информацией об особенностях своей профессии или образа жизни. В одном из таких тредов бывшая воспитанница монастырского приюта рассказала о своем опыте. The Insider связался с ней и, удостоверившись в реальности истории, выяснил некоторые подробности. В том числе это история о том, как церковь эксплуатирует труд сирот и лишает их нормального образования, почему так трудно сбежать из монастыря и как РПЦ превратила детские приюты в прибыльный бизнес.

«Дети сбегают, но возвращаются, потому что не представляют, куда идти»

Моя мама стала верующей после череды скандалов, конфликтов с отцом и развода. Сам отец называет себя «православным почитателем шариата», при этом любит смотреть «Рен-ТВ». В итоге мама отсудила детей, а квартиру почему-то не стала. Жить ей оказалось негде, работы не было. Так мы попали в монастырь. Не сразу, потому что поначалу дальше паперти ее не пустили. Потом мама стала трудницей — работала на кухне, — регентшей, имея дирижерское образование.

Моего брата постоянно хотели куда-нибудь забрать. Он был невероятно красивым. В одной епархии архимандрит увидел его и говорит: «О, какие у мальчика жутко красивые глаза, у него зашибись волосы… Да я ему лично сопли буду вытирать». Мама поняла — что-то тут не так, и мы оттуда быстро уехали. С ребенком противоположного пола жить в монастыре нельзя, поэтому его нужно отдать в приют или в другой монастырь и уйти на подворье, которое относится к этому монастырю, что и сделала мама.

В классах монастыря обычно училось по 5–6 детей, всего их в приюте находится человек 30–40 максимум. Система устроена так, что взрослые живут отдельно, в домах или в бараках. В одном городе — вообще подвал, где одни только нары из грубых досок двумя ярусами. Монахам выделяются кельи, чтобы они могли молиться, поститься, слушать радио «Радонеж» и заниматься своими делами. Детей селят в отдельном корпусе, коттедже, бараке — в зависимости от инфраструктуры монастыря. За ними следит воспитатель, как правило — монахиня, обычно одна. Все бытовые нужды лежат на детях: тот, кто постарше, занимается стиркой, кто помладше — драит унитазы и так далее. Разве что в трапезной, если там работают взрослые, дети только едят.

А если это другой порядок, то они будут сами же работать в этой трапезной, сами мыть посуду, и вообще на детском труде в монастырях отлично экономят. Взрослые могут заставить детей делать все самих и радоваться жизни. Обычное дело, что детей, начиная лет с 7–8, вывозят на работы. К примеру, в Приволжске у игумена был знакомый, державший фармацевтический бизнес. И в сентябре в монастырской школе всех снимали с уроков и отправляли в поле собирать для него календулу и пижму. В течение недели каждый день с 7–8 часов утра сидишь на поле, собираешь, тащишь мешки, пока поле не закончится. На картошку возят, на капусту. Маленькие тоже могут приносить пользу – кто постарше, картошку копает, а младший будет сидеть рядом и складывать большую в одно ведро, маленькую в другое. Это считается послушанием и не оплачивается.

В РПЦ клянут ювенальную юстицию, воспитанникам внушают, что «это происки антихриста»

Возможность уходить с территории монастыря зависит от уставов в каждом из них. В одних позволяют и в город ходить, и в музыкальную школу, и еще куда-нибудь. А в других не то что за пределы монастыря, за пределы здания не выйдешь. Только на клирос и обратно – под конвоем двух-трех монашек. Один-единственный раз я попыталась сбежать, когда поругалась с монахиней. Мы ушли толпой детей шляться по полям, по лесам, и в итоге вернулись сами. Дети вообще, когда сбегают, очень часто возвращаются, потому что не представляют, куда идти. Как и не знают, что могут обратиться за помощью к взрослым и не имеют понятия о своих правах. В РПЦ клянут ювенальную юстицию, воспитанникам в монастырях внушают, что «это происки антихриста для того, чтобы забрать всех наших детей», — и дети верят.

Поведение в монастырском приюте ребенок сам регулирует, настолько он запуган. Ему достаточно строгим голосом сказать: «Тебя матушка никогда не простит, если ты это сделаешь», чтобы ему все стало ясно. Наказание, как правило, епитимья – это молитвы или поклоны, или тебя отлучают от таинств, например, ты не можешь месяц причащаться. Ребенок очень страдает, ведь его лишили божьей благодати. Или назначают на какую-нибудь работу, которую он точно не хочет выполнять.

Библиотеки в монастыре есть, но читать не хочется, ведь ты и так участвуешь в обряде постоянного чтения — то есть 24/7 постоянно кто-то что-то читает, и все друг друга сменяют, чтобы молитва не переставала идти. Ветхий завет — скучная, нудная хрень, но мне было интересно. После церковных книг я поняла, почему не надо читать «Войну и мир» и все остальное, где много томов: большие тексты брать в руки больше не хочется.

Для детей в монастырской библиотеке есть всякие учебные пособия, некоторые даже с картинками. У нас, например, был учебник по сектоведению. В нем данные о 50 разных сектах, нам рассказывали, что сектанты завлекают людей, играют на их чувствах, врут, что помогут, а на самом деле не помогают и сами будут гореть в аду. Нас учили, как отличить мормона от адвентиста седьмого дня, а мусульманина — от другого мусульманина. Это был учебник для старших классов, прикольный, я им зачитывалась.

Доступность книги зависела от отношения РПЦ к конкретному автору. Например, Булгакова ненавидели и запрещали из-за «Мастера и Маргариты». Никто не даст тебе читать «Хроники Нарнии», там сплошной ужас – нельзя Иисуса Христа представлять животным, львом. Про магию читать тоже запрещено, даже волшебные сказки. Зато Астрид Линдгрен была в свободном доступе, хотя у нее, помимо Карлсона, есть книга «Братья Львиное сердце» – это история про то, как после собственной смерти дети попали в мир иной, где все хорошо.

Взрослый человек, который попал в монастырь, не может выбрать себе послушание. Если ему скажут, что он должен воспитывать детей, значит, он будет воспитывать детей, даже если не способен – матушка сказала, матушка благословила. Если он любит детей, все будет нормально, но чаще дети воспитателей раздражают. Иногда достаточно тряпку держать не так, как нравится надзирающей монашке, чтобы сначала получить по лицу этой тряпкой, а потом и ведром, из которого она предварительно выльет на тебя воду. И она будет на тебе срываться – а повод всегда найдется: лук неправильно почистил, картошку не так порезал, на нее косо посмотрел, наверняка думаешь блудные мысли! В одном приюте, например, у нас были жуткие воспитательницы, которые могли запросто кинуть в тебя шваброй. Подавленную агрессию взрослые срывают на ребенке, потому что он ничего никому не скажет. Так же и дети постарше, если у них есть психические отклонения, могут срываться на младших.

Система наказаний за грехи заключалась в том, чтобы надавать ребенку крапивой или напихать ее под одежду

Для регулирования поведения применяются среди прочего и практики. Например, исповедь. Ребенку внушают, что если он не расскажет обо всех своих грехах, то обязательно попадет в ад. Поэтому он рассказывает — а потом получает втык. Разработанная в монастыре система наказаний за грехи заключалась в том, чтобы надавать ребенку крапивой или напихать ее под одежду. Придумала этот «метод» одна воспитательница, которая и следила за исполнением наказания. Контролировать ребенка помогают внушение чувства вины и страха. Какие-то мысли он черпает собственно из молитв, которые фоном постоянно присутствуют в монастыре: «Помилуй меня, боже, потому что я грешник, я не хочу в ад». Он неизбежно задается вопросами: «Почему я не хочу в ад и почему я грешник?».

Воспитатели объясняют, что грешить нельзя, потому что ты вроде хороший, но на самом деле — плохой, и только они стараются сделать тебя хорошим: «Осознай, пожалуйста, разницу и больше не греши», — и так каждый день. Поэтому у ребенка возникает огромное чувство вины. Или не возникает, и он становится совсем отбитым.

Сексуального воспитания как такового нет вообще. Потому что предполагается, что секса у воспитанников не будет — разве что девочку выдадут замуж. Но, скорее всего, даже в таком случае она не будет знать, что и как происходит. Если, конечно, она не попала в тот монастырь, где монах или священник с ней все это делают. Что такое презервативы, что такое контрацепция, что такое согласие — абсолютно обычные вещи дети, естественно, не знают. Нельзя прикасаться к собственным гениталиям, запрещается себя мыть. Конечно, опять же, в зависимости от монастыря. Там, где люди адекватные, с гигиеной все нормально, где неадекватные — мыться не разрешают, потому что прикосновения считают повышенным внимание к самому себе. В одном монастыре монашки вообще были свято убеждены в том, что все девочки — лесбиянки, особенно четырехлетки. Не знаю, как они пришли к такому заключению, но каждую ночь заявлялись к нам и смотрели, не занимаемся ли мы чем-нибудь. Меня это ужасно развлекало, потому что ты спишь, а к тебе кто-то приходит, и такой огонь веселья, движуха.

Нельзя прикасаться к собственным гениталиям, запрещается себя мыть, потому что прикосновения считают повышенным вниманием к самому себе

В 7 лет я попала в приют, где с игуменом что-то было нечисто. Меня смутило, что там жили монахини, которым по 19–20 лет (постриг происходит в более зрелом возрасте) с грудными детьми на руках. Они говорили, что дети усыновленные. Позже одна женщина сказала маме, что монашки эти постоянно бегают в абортарий.

Некоторые девчонки то и дело наведывались к игумену. В монастырях так заведено, что к начальству дети действительно периодически ходят, у некоторых постоянное послушание из разряда «подай-принеси». И мне казалось, что у них как раз такое послушание. Но спустя некоторое время после того, как мы оттуда уехали, случилась одна история, после которой приют закрылся. В приют привезли девочку 14 лет. Она была из детдома, то есть абсолютно нормальный человек, знающий о своих правах, в отличие от детей, росших в монастырском приюте. Когда она приехала, игумен позвал ее к себе для сношения. Она сообщила в полицию. Точно не знаю, изнасиловали ее или нет, потому что в такие подробности, естественно, не вдавались. Но после этого приют очень быстро расформировали, а игумен, который всю жизнь жил в Приволжске, бросил все и внезапно уехал на Дальний Восток.

Игумен позвал новую девочку к себе для сношения. Она сообщила в полицию. Приют быстро расформировали, а игумен внезапно уехал на Дальний Восток

Люди в монастырях оказываются абсолютно разные. Кто-то приходит из-за случившейся в жизни драмы. У нас, например, был знакомый инок, которому любимая девушка отказала, решил спрыгнуть с пятиэтажки. Сломал обе ноги, позвоночник, ходить не мог и решил жить в монастыре. Есть люди, которые ищут себя, хотят духовного умиротворения. Такие приходят в монастырь, а потом уезжают оттуда. Разведенки прячутся в монастыре от мужей, мужья скрываются, потому что не хотят платить алименты. Кто-то гасится от армии, кто-то гасится от сроков, кого-то бандиты ищут — или он сам бандит. У монастыря могут быть договоренности с полицией, и она монастырь не трогает. Там может происходить все что угодно, и трудники могут быть какие угодно, и люди могут быть какие угодно. Монастырь фактически может стать убежищем для преступников. Это государство в государстве, как оно есть.

Мама пошла в монастырь, потому что верила в бога, верила в то, что, если вести себя правильно, все наладится. Она верила, что люди бывают хорошими. Надеялась найти место, где она сможет воспитать детей и поставить их на ноги. Проблемы начались, когда она разочаровалась в людях и в церкви как таковой. Но она не разочаровывалась в религии тогда — это произошло намного позже. После возвращения к мирской жизни у нее долго была депрессия. Потом мы с братом стали приносить ей Докинза, Хокинга, показывали научпоп-видео. Со временем она перестала относить себя к РПЦ. Сейчас она агностик. Я не считаю, что мамино решение уйти в монастырь — верное. Ей надо было, во-первых, отсуживать квартиру. Стоило пытаться найти работу. До развода она работала музработником в детских садах, учителем музыки, вокала, но получала копейки. Честно говоря, не знаю, куда ей надо было идти работать.

В монастырь люди приходят по разным причинам. Есть и такие, кто просто хочет заработать. Они знают, что в этой сфере деньги есть, и хотят быть управленцами, экономами. На самом же деле в монастыре на себя не заработать, потому что есть еще община, есть игумен, который хочет денег. Действительно хорошо получают только приближенные к начальству. Зарплаты как таковой не существует. Заработок зависит от должности. Например, местная бабушка, очень набожная и работающая в монастырской трапезной, будет бесплатно вылизывать тарелки, ложки, варить на всех и радоваться, что ее вообще допустили к этой работе.

Зарабатывать можно на приходе, и то не везде. Если приход на отшибе и туда ходят 10–20 бабушек, которые за 10 рублей покупают свечки, то и доход соответствующий. Для стабильного и хорошего заработка нужна какая-нибудь стройка, реконструкция, святой источник или памятное место, куда приезжают паломники. Моя мать работала на приходе в глухой деревне у источника. Там был свой собственный святой, стройка храма, какая-то реконструкция и, соответственно, спонсоры, перечислявшие огромные суммы. И там она прилично зарабатывала. Интересно, что позже мама как-то погуглила в интернете тот источник, и оказалось, что какие-то левые люди собирают на него пожертвования, указывая банковские данные, не имеющие к нему отношения.

В основном деньги дают люди, которые хотят сделать что-нибудь хорошее и сами едва сводят концы с концами. Я их прекрасно понимаю, сама точно так же перевожу на приюты для животных. Думаю: дам денег, и котикам будет хорошо. А детские приюты — вообще отличное место для заработка, потому что спонсоров будет очень много. Из Германии, из Италии, из других стран — не только из России. То есть на благотворительности заработать очень легко. РПЦ производит впечатление огромного предприятия, добившегося от государства потрясающих свобод. Оно не облагается налогами, не несет никакой ответственности за потраченные деньги. Другое дело, что существует внутренняя отчетность. То есть если у тебя собственный приход, где ты зарабатываешь, нельзя все деньги оставить себе — их нужно отдать епархии, а епархия передаст их патриархии. Так что там своя внутренняя иерархия, система.

Сейчас я еще не до конца осознаю, что все происходившее тогда реально было со мной. Влияние прошлого, несомненно, чувствуется, потому что мне очень долго внушали, что правильно и что неправильно, а потом пришлось все эти основы ломать. Комплексы, проблемы, необходимость ходить к психотерапевту — тоже последствия монастырского воспитания. С другой стороны, нечто подобное испытывает любой человек, каждому по-своему трудно справляться с житейскими сложностями, а справляться приходится независимо от того, в монастыре ты рос или нет.

Присылайте нам свои личные истории на почту , самые интересные из них мы опубликуем в рубрике «Исповедь».

ЛЕГЕНДА О ВЛЮБЛЁННОМ МОНАХЕ

— Не бойся меня, — каким-то чужим голосом молвил он, — ты совсем промокла, вся дрожишь, сними плат и укройся моим плащом, иначе простудишься.

Девушка откинула платок, с которого ручейками струилась вода, и дрожа всем телом последовала совету монаха.

— Ты сейчас согреешься, дай мне руки, ты почувствуешь тепло, как от живого огня, оно через руки потечет по всему телу.

Девушка доверчиво протянула руки, и краски жизни заалели на ее губах и щеках. Монах отошел в сторону. Впервые в жизни он испытывал странное чувство, его волновало все в этой девушке, хотя он видел ее впервые. К женщинам он относился, как к родным сестрам, и никогда ничто не смущало его в женской красоте. Но сейчас он не мог понять, что же с ним, он украдкой посмотрел в ее сторону, она созерцала потоки дождя, который как будто не собирался утихать, а раскаты грома заставляли ее слегка вздрагивать.

Он рассматривал ее с каким-то греховным интересом, какой не имел права проявлять даже в мыслях. Молчание не тяготило их, и девушка также иногда поглядывала на монаха, который, как ей казалось, не замечал ее взглядов. «Почему я смотрю на него? Он монах, и у него нет интереса ко мне, но меня что-то привлекает в нем». Казалось, дождь длится целую вечность, но вот воздух стал чист и прозрачен, и лучи солнца хлынули на землю радужными потоками. А они все так же сидели, словно бы дождь продолжал лить, и монах, спохватившись, поднял платок и попытался его отжать. Легкий аромат дохнул в лицо, словно бы аромат юности, и ему захотелось оставить себе этот плат, но он протянул его молча.

— Как жаль, что нам нельзя обменяться, я никогда не забуду это неповторимое тепло твоей одежды, а мой плат мокрый и холодный, но что поделаешь, буду бежать, согреюсь. Меня, наверное, уже обыскались. Спасибо тебе, монах, за тепло, — и она легко, словно птичка, выпорхнула из укрытия. А монах не мог сойти с того места, на котором словно бы застыл: все его тело дрожало, но не от холода, а от несвойственных ему, пробужденных в глубинах сердца, энергий. Он забыл кто он, забыл о всех данных монашеских обетах, об отречении от мирской жизни, потому что так сладостна оказалась любовь пробужденного сердца. Значит, он не любил Бога сильнее, потому что та любовь была не такой, хотя он понимал, что любовь едина и что он должен победить в себе это проявление. И началась борьба, упорная и неутомимая борьба с самим собой. Проходили дни, недели, месяцы, а чувство не уходило, становясь все сильнее. Нет, ему не хотелось близости с женщиной, он не думал об этом, но ему хотелось прикосновений, хотелось нежного осязания, все его молитвы заканчивались мыслями о ней. — Ты послал мне испытание, и прошу послать мне забвение. Почему меня так мучает это чувство? Что в нем? Почему ты создал человека таким и дал ему земную любовь? И почему тогда грех любить, разве я не человек и рожден не женщиной, что испытала любовь? О, Боже, помоги мне, пошли мне забвение, эти муки словно муки ада, я дал обет безбрачия, но не могу, как братья, жить спокойно, неужели их мысли лишены помыслов о мирской жизни?! — каждое утро он поднимался к своему излюбленному месту для молитв и молился. И вот однажды он сидел, обхватив ноги руками и уронив голову на колени, его тело беззвучно сотрясалось от тихих рыданий. Он вздрогнул от прикосновения, а оглянувшись, встретил ее взгляд.


— Я потеряла покой и сон и прошу тебя — освободи меня от этого чувства, забери его! Что ты сделала со мной, монах… — она замолчала, потому, что прочла в его глазах ту же муку и туже борьбу, только во много раз сильнее.

Она протянула руку, чтобы стереть следы от слез, и это прикосновение стерло все запреты — они забыли кто они и где они. Они гладили друг другу волосы, целовали закрытые глаза, испивая слезы радости, словно росу, оросившую цветы, и даря нежность и чистые ласки, прикосновения губ. И мука становилась блаженством, и время остановилось: каждый взгляд и улыбка запечатлелась в глубинах сердца навечно, и только когда стемнело в горах, они подумали, что нужно поспешить домой. И бежали вниз по тропе, каждый в свою сторону, не говоря ни о чем друг другу. А когда тоска вновь становилась невыносимой, они вновь искали друг друга в горах, и вновь не было границ ласкам, но черту недозволенности они не перешли, ибо ласки и поцелуи утоляли жажду любви. Но однажды братья выследили монаха, жестоко избив, предали огласке нарушение данного обета. Монах молчал и не сказал ни слова в свое оправдание, а когда привели девушку, он молвил, что этот цветок не тронут и что это вовсе не она, а он никогда не признается кто она, даже если его могут пытать, и смерть ему не страшна.

Что ж, хорошо, ее мы не смогли определить, но она не нарушала никаких обетов, поэтому не подлежит наказанию, а ты виновен, и мы накажем тебя. Ты будешь прикован к скале и вырубишь свой лик в камне, чтобы она видела его: терзая сердце болью за совершение тяжкого греха, она будет проходить мимо или идти к реке за водой и видеть тебя. И если она тебя любит, то сама покается. И приковали монаха к скале цепями. И шло время, и вскоре гора обрела очертания его лика, а люди стали называть эту гору горой Монах. Монахи оставили эти места, решив, что они осквернены. Но они овеяны любовью, потому, что девушка не вышла замуж и постоянно видела облик своего возлюбленного. И лучшие мысли летели к нему, и потоки любви согревали в зимний холод, и улыбка появлялась на изможденном лице. А однажды он исчез вместе с цепями, словно и не было его здесь вовсе, и только каменный облик смотрит в пространство молчаливо, и кажется, незримая улыбка касается его губ. И меняется все вокруг: обильно выпадает роса, словно слезы цветов, и серебрится радужными переливами чистой любви: монах не нарушил свой обет, он не познал плотской любви, но любовь сердца имеет божественное происхождение — и сливается с единым дыханием жизни, и канет в беспредельность вечного незыблемого бытия, проявлением коего и является.

По преданьям старины глубокой, обитал в этих местах (Хаджохская теснина) страшный трехглавый дракон. И люди, жившие здесь, казнили неправедников, сбрасывая их на съедение дракону. Судьи были очень справедливыми, и невинные не попадали к чудищу. Но вот однажды осудили женщину, обвинив её в неверности.

— Но в чем вина моя? — плакала и причитала женщина. — Меня отдали в жены старику, я не знала любви и жила с ним, но однажды я встретила и полюбила, я я не знала, что любовь — как дурман, что теряешь разум, и все предается забвению, я полюбила, судьи, впервые и так сильно, что жизнь моя преобразилась. Прошу вас, не казните меня, дайте появиться на свет моему сыну, я жду ребенка, а после исполните то, что задумали, я виновата, но дитя мое — нет.

И тогда собрали всех мужчин и спросили, кто же отец будущего малыша, но все мужчины молчали. По щекам женщины потекли горькие слезы, она смотрела поверх голов, чтобы не выдать его, но он молчал.

— Неужели страх смерти страшнее любви? — крикнула она. — Неужели ты не достоин ее? — крикнула она еще громче, так, что проснулся дракон и заревел, содрогая землю.

— Замолчи женщина, сказал ей старейший из судей, ступай и жди казни, если бы отец ребенка нашелся, мы бы сохранили жизнь твоего малыша, он бы взял его на воспитание, но раз он не нашелся, то дитя умрет вместе с тобой, не родившись на свет, — таково наше решение.

Любовь монаха…

В преданиях глубокой старины
Сия история хранит свои истоки,
В ней нет мирской суетной новизны,
Есть только жизни скромные уроки.
Во времена, когда еретиков
Безжалостно сжигали на кострах,
Клубился дым неведомых грехов,
Тела и души превращались в прах.
В эпоху кардиналов плутовства,
Где папский двор затмил обеты чести,
Средь беззакония и грязи шутовства,
В безжалостном потоке грубой лести…
Как ангел одинокий жил аббат,
Молитве, дни и ночи посвящая.
Слуга Господень принял целибат
От искушения себя оберегая.
Водой и хлебом голод утолял,
В одеждах покрывавших, но не гревших.
Псалмами тихо душу утешал,
Прося об избавлении всех грешных.
Любимец Господа, тяжелый крест неся,
Он со смирением прощал врагов обиды.
В молитве, очи к небу вознеся,
Он очищал те души, что забыты.
Но каждый, кто Божественной рукой
Отмечен для какой – то важной цели,
Не сможет обрести, увы, покой.
Враги душою с радостью б владели!
И вот, однажды ночью, Сатана
Явился пред монахом с договором,
Что будет власть над миром сим дана,
Но он не поддавался уговорам.
«Изыди прочь, коварное исчадье!
Отец наш, Всемогущий, помоги!»
Целуя на груди своей распятье,
Молил у Господа : «Мне душу сбереги!»
Ушёл ни с чем, поверженный и злой,
С проклятьями и страхом Люцифер.
Война лишь началась – проигран бой
И множество припасено ещё афер.
Настала осень…холод и дожди…
Кружился листопад над куполами.
Казалось бы, уж ничего не жди,
Но только мир в разладе с небесами.
В один из серых тихих вечеров
В аббатские ворота постучались.
«О, добрый человек, открой засов.
Не ведаю пути – одна осталась.»
Прекрасный голос тишину пронзил,
Молила девушка ночлег её предоставить.
Монашеский закон провозгласил –
Нет места женщине! Но как её оставить
За стенами, средь сумрака ночного,
В кругу охотников и дикого зверья!
И заскрипели тяжкие засовы,
Открыта дверь и впущено дитя!
По воле случая, дежурным у ворот
В тот вечер был известный нам монах.
О, человечество! Безумный, глупый род!
Что знаете о высших вы делах?!
Нарушив правила, он ввёл её во двор,
Укрыв от глаз чужих в обители своей.
И в ту минуту был подписан приговор
Повсюду и всегда быть рядом с ней.
Его душой, не знавшею любви,
Впервые в жизни тело овладело.
И болью, словно ядом по крови,
Забилось сердце робко и несмело.
«Прошу тебя я, дева, назовись.
И, что тебя сюда к нам привело?»
«Узнать всё обо мне не торопись,
А имя мне Эмилия дано.»
И стала эта тайная любовь
Ночным кошмаром, чудом из чудес!
Пусть говорят, что будоражит кровь
Нам только искуситель злостный – бес…
В полуночной тиши, застыв в молитве,
В слезах просил монах его простить.
Он проиграл в прекрасной этой битве,
Но как вину он может искупить?!
И глас божественный в тот миг ему явился,
И в свете догорающей свечи,
К нему с наветом строгим обратился.
Слова слетали с неба, как мечи!
«Мой сын, ты совершил сию ощибку,
Поддавшись искушенью Сатаны.
И не скрывая жалости улыбку,
Я говорю – не много в том вины!
Не важен грех, а важно покаянье.
Готов ли ты его сейчас принять?
Но всё же ты получишь наказанье…
Я вынужден Эмилию забрать!
Ты позабудь её по доброй воле
И не ищи коротких с нею встреч!
Она с собою принесёт лишь горе,
Души твоей тогда не уберечь!»
«Прости же, Отче! Не могу принять
Веленья твоего, хоть раб я твой!
И сердца жар молитвой не унять.
Не знаю я, что делать мне с собой!»
И отступился молодой аббат
От клятвы перед церковью святой!
Нарушив вековечный целибат
Эмилию себе он взял женой.
Молва людская осудила их,
В изгнании своё существованье
Вели…и мир для них двоих,
Казалось, уготовил подаянье.
И каждой ночью молодой монах
Просил у Господа Великого прощенья.
И невозможно выразить в словах
Мучений всех во имя искупленья.
И вот, однажды, много лет спустя,
Всё так же на ночной молитве стоя,
Пред образом Спасителя Христа
Он удостоен долгожданного покоя.
С небес услышал долгожданный глас,
И взору Богородица явилась
«Своей молитвой души ваши спас.
И с твоей волей небо согласилось.
Твоя любовь преодолела все:
Мучения, запреты и страданья,
И верою безмерной ты спасен
За то, что все же принял покаянье.»
Как сын отца, он Господа любил,
Что жизнь в него вдохнул своим веленьем.
Эмилией он этой жизнью жил,
Как и поэт живущий вдохновеньем.
За дальностью времен проходят дни,
И люди всё бегут, спешат куда – то.
Остановись, прохожий! И пойми!
За всё придёт расплата и награда!

Может ли монах вернуться к обычной жизни?

Уходя в монастырь, человек отрекается от всего мирского и приносит обеты девства, послушания и нестяжания. Но случается и такое, что монах не может или не желает больше держать эти обеты и хочет уйти из монастыря.

Препятствовать такому желанию настоятели монастырей не могут. Но они обязаны попытаться уговорить желающего стать мирянином остаться и не отказываться от принесённых обетов. Но что же происходит, если монаха не удаётся отговорить?

Дарование разрешения на возвращение в мирскую жизнь

Долгое время после принятия христианства на Руси и появления первых монастырей монахи не имели права отречься от принесённых обетов. Принимая монашеский постриг, они всю жизнь обязаны были провести в монастыре. Более того, принятие монашества означало, что человек становился мёртвым для мирской жизни. Такое правило действовало не только в Русской Православной Церкви, но и в других. Но, разумеется, случалось и такое, что разочарованные в монашеской жизни сбегали из обители. Заканчивался побег для таких монахов весьма печально — их отлавливали и помещали в монастырские тюрьмы. Легально уйти из монашества до середины XIX века не представлялось возможным.

Впрочем, предпосылки к получению права официального отречения от монашеских обетов и возвращения в мирскую жизнь появились ещё при Петре I. Правда, тогда возможен был только принудительный выход из монашества, получаемый в ходе рассмотрения прошения духовным судом. А вот во времена Александра I монах мог покинуть обитель по своему желанию. Первым монахом, воспользовавшимся этим правом, стал игумен Иоасаф. Он обратился к Священному Синоду с прошением о разрешении покинуть монастырь и жениться. Разрешение игумену не хотели давать очень долго, развернулись долгие дебаты. Но в результате был принят «Закон о снятии монашества». Он даже был закреплён в «Полном собрании законом Российской империи». Несколькими месяцами позже этот закон признала легитимным и Духовная консистория. Однако он не отвечал ни одному теологическому и каноническому обоснованию Восточной Православной Церкви.

Конечно, полученное русскими монахами право вернуться к мирской жизни не осталось незамеченным зарубежными священнослужителями. Так, грек Мелетий Апостолопулус попытался разобраться, как закон, не отвечающий ни одному канону христианской церкви, всё-таки мог быть принят. Однако ни один православный священнослужитель не смог дать ему ответа. В своей книге Мелетий писал:

Я обратился к канонистам из России с просьбой объяснить, как такая практика Русской Православной Церкви может быть совместима с основными учениями Восточной церкви касательно этого вопроса. Полученные ответы явственно дали понять, что канонисты не могут дать разумное объяснение этому закону.

Но как бы то ни было, закон был принят, и монахи, желающие вернуться в мирскую жизнь, должны были пройти специальный обряд.

Как проходил монашеский обряд отречения

Каждый человек, уходящий в монастырь, сначала принимал монашеский постриг и отказ от мирской жизни. После он приносил монашеские обеты девства, послушания и нестяжания. А желающий выйти из монашества должен был отречься от данных обетов и пострига. Разумеется, решившийся на такой шаг монах должен был сначала поставить в известность настоятеля монастыря. Просто уйти из обители и сообщить о своём решении постфактум он не имел права.

Перед тем, как монах получал разрешение на выход из монашества, настоятель и все члены обители пытались отговорить своего брата от совершения этого поступка. Сначала с монахом говорил игумен, а после — назначенный епископом клирик. Если у них ничего не получалось, то к делу подключался епископский совет. На уговоры давалось полгода. И если желающий уйти монах не внимал увещеваниям в течение этого срока, то ему давали разрешение отступить от принесённых обетов.

Процедура извержения из духовного сана называлась расстрижением, а прошедший её монах, соответственно, становился расстригой. В епархиальном управлении или в местной церкви ему зачитывали указ о лишении духовного сана. А после все собравшиеся восклицали «Анаксиос!». Это слово с греческого переводилось как «недостоин». Затем с расстриги снимали его монашеское одеяние, соответствующее его статусу. Все его предметы монашеского одеяния вместе с отслужившим свой срок церковный инвентарём сжигали. Интересно, что такой же обряд проводили над теми, кто отступил от принесённых обетов. То есть если монах, например, тайно женился или нарушал монашеский устав другим способом, то его изгоняли из обители, предварительно сняв одеяние — подрясник, рясу, скуфью или камилавку.

Если монах имел священный сан, то его лишали права совершения богослужений и чина. В заключение обряда снятия обетов у отступника отрезали клочок волосы с бороды и головы и выдавали ему мирские одежды и справку о пребывании в монастыре. В наше время обряд выхода из монашества проходит точно так же, за одним исключением. Сегодня уходящим из монастырей не срезают клок волос с головы и бороды. Оказавшись в миру, бывший монах волен делать что угодно.

Так ли просто проходило возвращение к мирской жизни?

В Российской империи отношение к бывшим монахам было не слишком хорошим. Если до ухода в монастырь мужчина занимал какую-то должность или имел военный чин, то он его лишался. Но вместе с тем он восстанавливался в своём бывшем сословии. Не могли расстриги, бывшие дьяконами или священниками, пойти на государственную службу. А в армию их брали только на должность рядового. Ко всему прочему, отказавшиеся от монашеских обетов не могли жить в Москве и Петербурге. А ещё они обязаны были уехать из той губернии, где находился их монастырь. Эти правила действовали в течение семи лет.

В течение того же времени бывший инок не мог жениться и поступить на гражданскую службу. Кстати, не мог он и венчаться со своей избранницей в церкви. Считалось, что действующий священнослужитель не может пойти наперекор обету безбрачия, принесённого его бывшим братом во Христе в бытность монахом. Так что расстриги могли заключить лишь гражданский брак. При этом, если до ухода в монастырь у мужчины уже было два брака, то заключить третий ему разрешали с большим скрипом. А четвёртый брак бывшему монаху заключить и вовсе не разрешали.

Ко всем запретам добавлялось также отлучение от Святого Причастия. А если расстрига умирал, то отпевали его как простого мирянина, а не священнослужителя. Кстати, и сегодня бывших монахов отпевают по мирскому чину. За соблюдением всех запретов бывшим монахом тщательно следили. Если он нарушал их, то его могли сослать в Сибирь. Сегодня церковь более лояльна к отказавшимся от монашеского пострига. Таких строгих запретов, как в Российской империи, в отношении них больше нет. К тому же, бывший монах всегда может вернуться в обитель, если он понял, что мирская жизнь не для него.

Возвращение бывших монахов в монастырь

Русская Православная Церковь положительно относится к тому, что прошедшие обряд снятия обетов возвращаются обратно в монастыри. Ведь каждый может совершить ошибку и принять неверное решение. К тому же, если человек прожил в монастыре большую часть жизни, то приспособиться к современным реалиям ему может быть очень трудно. Так что бывший монах всегда может вернуться.

Для возвращения в монастырь ему нужно принести покаяние и пройти испытательный срок. После этого он может носить своё прежнее церковное имя и даже получить обратно сан, если он у него был. Как правило монахи возвращаются в свою бывшую обитель, где они жили и служили ранее. Но если на момент возвращения в монашество она не действует, то монах может перейти в другую обитель.

Читайте также: Можно ли аннулировать крещение в церкви

Как уйти из монастыря

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *