Евпраксия вульф и Пушкин

Евпраксия Вульф

Пушкин был близко знаком почти со всем родом Вульфов. В их имениях он находил душевный прием и покой. Многим из них он посвятил стихи, увековечив их имена в истории России.
Евпраксия Николаевна Вульф (Зизи, Зина, 1809 – 1883) – младшая сестра Алексея и Анны Вульф.
Вертясь среди гостей Тригорского, Евпраксия была объектом всеобщего внимания и позволяла себе дерзкие выходки по отношению к друзьям брата. Легкие стихи, которые посвящали ей Пушкин и Языков, она могла тут же уничтожить на глазах авторов. В своем полушутливом стихотворении отметил это:
Вот, Зина, вам совет: играйте,
Из роз веселых заплетайте
Себе торжественный венец —
И впредь у нас не разрывайте
Ни мадригалов, ни сердец.
Уже в подростковом возрасте Зизи отличалась стройной фигурой и осиной талией.
В ноябре 1824 года Пушкин писал брату: «… на днях я мерился поясом с Евпраксией, и тальи наши нашлись одинаковы. След.(овательно) из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины. Евпраксия дуется и очень мила…».
Когда в доме Осиповых собирались гости брата Алексея, Зизи готовила им хмельной напиток жженку, утоляющий жажду и поднимающий настроение. Нередко она исполняла на рояле классическую музыку. Пушкин даже подарил ей ноты с произведениями Россини.
В 1825 году он записал в альбом Евпраксии стихи глубокомысленного содержания:
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Все мгновенно, все пройдет;
Что пройдет, то будет мило.
Музыка, стихи, хмельной напиток и шумные беседы создавали атмосферу бесконечной радости и веселья.
Одно время А. С. Пушкин был влюблён в девятнадцатилетнюю Евпраксию Николаевну.
Более близкие отношения между Пушкиным и Евпраксией сложились позднее, когда поэт бывал наездами в Михайловском или в Тверских имениях Вульфов.
Опубликовав 4-ю и 5-ю главы романа «Евгений Онегин», Пушкин прислал их в подарок Евпраксии, сделал дарственную надпись: «Евпраксии Николаевне Вульф от автора. Твоя от твоих».
В пятой главе романа она под своим домашним именем «Зизи» была упомянута поэтом:
За ним строй рюмок узких, длинных,
Подобно талии твоей,
Зизи, кристалл души моей,
Предмет стихов моих невинных,
Любви приманчивый фиал,
Ты, от кого я пьян бывал.
В 1831 году Евпраксия вышла замуж за барона Бориса Александровича Вревского (1805 – 1888), отставного офицера лейб-гвардии Измайловского полка.
Поэт передал свои поздравления через мать. В письме от 29.06.1831 г.Осиповой
он пишет: «…сударыня я поздравляю вас письменно и желаю м-ль Евпраксии всего доступного на земле счастья, которого столь достойно такое благородное и нежное существо».
Пушкин и Евпраксия до самой смерти поэта оставались в дружеских отношениях.
Поэт подарил ей полное издание «Евгения Онегина» . В «литературоведческих кругах» полагают, что Евпраксия Николаевна являлась прообразом героини романа «Евгений Онегин» — Татьяны Лариной.
Наталья Николаевна ревновала мужа к Евпраксии Вульф. Защищая честь сестры Анна Вульф писала жене Пушкина: Как вздумалось вам ревновать мою сестру, дорогой мой друг? Если бы даже муж ваш действительно любил сестру, как вам угодно непременно думать,- настоящая минута не смывает ли прошлое, которое теперь становится тенью».
Известно, что именно ей Пушкин рассказал о своей предстоящей дуэли с Жоржем Дантесом и поделился с ней мыслью о желании умереть. Она уговаривала Пушкина не затевать опасной дуэли и напоминала о детях, их судьбе в случае его гибели. Но поэт был упрям: «Ничего,- раздражительно отвечал он,- император, которому известно все мое дело, обещал мне взять их под свое покровительство.
После гибели Пушкина муж Евпраксии, барон Вревский, писал сестре поэта:
«Евпраксия была с Александром Сергеевичем все последние дни его жизни. Она находит, что он счастлив, что избавлен тех душевных страданий, которые так ужасно его мучили последнее время его существования».

Комментарии 0

Евпраксия Николаевна Вульф (Вревская) (1809-1883)

Евпраксия Николаевна ВульфХудожник А.Арефов-Багаев, 1841 год. 1825 Если жизнь тебя обманет, Не печалься, не сердись! В день уныния смирись: День веселья, верь, настанет. Сердце в будущем живет; Настоящее уныло: Все мгновенно, все пройдет; Что пройдет, то будет мило. 1826К Е.Н.Вульф**** Вот, Зина, вам совет: играйте, Из роз веселых заплетайте Себе торжественный венец — И впредь у нас не разрывайте Ни мадригалов, ни сердец. Из романа «Евгений Онегин» ****Да вот в бутылке засмоленной Между жарким и блан-манже, Цимлянское несут уже; За ним строй рюмок узких, длинных, Подобных талии твоей, Зизи, кристалл души моей, Предмет стихов моих невинных, Любви приманчивый фиал, Ты, от кого я пьян бывал! (гл. 5. XXXII) *****Дом Прасковьи Александровны Осиповой в Тригорском, художник Борис Щербаков***Евпраксии Вульф, дочери Прасковьи Александровны Осиповой, было пятнадцать лет, когда Пушкин появился в Тригорском и очаровал все местное женское общество. В ту пору она еще явно не была допущена к развлечениям взрослой молодежи, Пушкин предпочитал проводить время с Анной Вульф и Алиной Осиповой, а к Зизи относился как к ребенку. Это тогда он померился с ней талиями, сделав вывод, что или у Евпраксии талия двадцатипятилетнего мужчины, или у него талия пятнадцатилетней девушки. Прасковья Александровна дочерей своих держала в большой строгости, и от Зизи скорее всего не отходила нянька. Прасковья Александровна Осипова (по первому мужу Вульф, урожденная Вындомская)**** Но время летит быстро. В 1825 году, когда Пушкин кружил голову Анне Николаевне, увивался за Анной Керн и заодно шептал нежности Нетти Вульф, Евпраксия, разумеется, в этой всеобщей игре была не на главных ролях. Может быть, она иногда дулась на всех, не получая должного внимания, и адресованные ей поэтом строки — ****Сердце в будущем живет; Настоящее уныло: Все мгновенно, все пройдет; Что пройдет, то будет мило *** — это скорее совет всезнающего взрослого ребенку, чем любовное признание. А́нна Никола́евна Вульф Анна Петровна КернАнна Ивановна Вульф (Нетти) ****Но к 1826 году она из подростка превратилась в очаровательную девушку, которую поэт не замечать уже не мог. Прасковья Александровна, вероятно, первая уловила возникшую взаимную симпатию Пушкина и юной Евпраксии. Л. Краваль высказала предположение, что любящая мать в 1826 году специально отправила свою старшую дочь Анну (не имевшую никаких надежд) погостить к тверским кузинам на всю весну и лето, чтобы дать шанс Евпраксии, которая могла бы составить счастье поэта . Евпраксия Николаевна Вульф**** Позже, вспоминая о юной Евпраксии, Пушкин назвал ее «полувоздушной девой». В «Онегине» он воспел ее тонкую, в рюмочку, талию. Она была удивительно женственна, отличалась лебединой плавностью движений и походки, при этом, в противоположность своей серьезной и мечтательной сестре, была кокетлива и шаловлива. Летом 1826 года она царила в Тригорском. Приехавший погостить поэт Н. Языков с восторгом воспевал ее красоту: ***Я верно, живо помню вас, И взгляд радушный и огнистый Победоносных ваших глаз, И ваши кудри золотисты На пышных склонах белых плеч, И вашу сладостную речь, И ваше сладостное пенье, Там, у окна, в виду пруда… ***Художник Надежда Щебуняева****По вечерам именно Евпраксия варила для всей компании жженку с ковшике с длинной серебряной ручкой. Для нее Пушкин заказывал брату Льву в Петербург ром. ****Какой огонь нам в душу лили Стаканы жженки ромовой! Ее вы сами сочиняли: Сладка она была, хмельна; Ее вы сами разливали, — И горячо пилась она!…***Художник Надежда Щебуняева*** Пушкин, как говорил Алексей Вульф, был «всегдашним и пламенным обожателем» Евпраксии. Пятая глава «Онегина» писалась именно в это лето, и пушкинский стих — «ты, от кого я пьян бывал» — можно понимать двояко: это и про жженку и про любовь. В 1828 году поэт послал ей 4-ю и 5-ю главы «Онегина с многозначительной надписью: «Твоя от твоих». В центре этих глав — печальная история Татьяны: ее объяснение с Онегиным, когда она выслушивает его отповедь, ее страшный святочный сон и печальное празднование именин (именины Евпраксии в семье Вульфов праздновали 12 января — в день Татьяны и преподобной Евпраксии Тавениской), когда Татьяна едва осмеливается взглянуть на своего избранника, помня, как он «проповедовал»: **** Но я не создан для блаженства: Ему чужда душа моя; Напрасны ваши совершенства: Их вовсе недостоин я. Поверьте (совесть в том порукой), Супружество нам будет мукой.******Художник Надежда Щебуняева*** Может быть, в этом и разгадка и «твоя» — значит «про тебя»? Об отношениях Пушкина с Евпраксией мы знаем чрезвычайно мало. Не осталось писем. Это не означает, что переписки вообще не было. Ее дочь признавалась, что по воле матери всю переписку сестер Вульф с Пушкиным уничтожила. Не осталось прямых свидетельств — лишь отдельные догадки, мелкие детали, дающие повод исследователям для фантазий и интерпретаций. Л. Краваль, например, считает, что Пушкин уступил дорогу И. Великопольскому, одному из своих приятелей и соседу Вульфов, который мог иметь матримониальные виды на Евпраксию Вульф. Но эта гипотеза никакими фактами, кроме толкования отдельных рисунков Пушкина, не подтверждается; к тому же она не вполне убедительна и в психологическом смысле. Если бы Пушкин действительно добивался руки Евпраксии Вульф, это не могло бы оказаться для него препятствием. Но, увы, до 1830 года он сватался или почти сватался несколько раз и — ни разу к ней. Что его удерживало? Кто знает… Любые догадки останутся в сфере предположений. Может быть, ему было трудно после всего породниться с семьей Прасковьи Александровны. А может быть, все изменил 1826 год — год его освобождения, когда он неожиданно вырвался в свободное плавание. И, наконец, был ли он влюблен так, чтобы принять бесповоротное решение? Б.Г. Биргер. Пушкин в Тригорском*** Какое-то подобие романа у Евпраксии с Пушкиным завязалось не ранее чем в 1828 году. Осенью этого года Пушкин гостил в Малинниках, и Алексею Вульфу показалось, что в его сестре что-то переменилось: «У нее было расслабление во всех движениях, которое ее почитатели назвали бы прелестной томностью, — мне это показалось похожим на положение Лизы, на страдание от не совсем счастливой любви, в чем, я, кажется, не ошибся» . Лизой, о которой упоминает Вульф, была его кузина Лиза Полторацкая, на которой он оттачивал технику обольщения. Без труда Вульф догадался и о виновнике страданий — неотразимом «Мефистофеле», т. е. Пушкине. Вечер в Тригорском ,Альбина Акритас/****В январе 1829 года Пушкин вновь посетил тверские имения Вульфов, и здесь важны воспоминания Е. Е. Синицыной, дочери священника из Берново, об одном из провинциальных обедов, на котором она встретилась с Пушкиным и Евпраксией Вульф: «Когда вслед за этим мы пошли к обеду, Александр Сергеевич предложил одну руку мне, а другую дочери Прасковьи Александровны, Евпраксии Николаевне, бывшей в одних летах со мной; так и отвел нас к столу. За столом он сел между нами и угощал с одинаковой ласковостью как меня, так и ее. Когда вечером начались танцы, то он стал танцевать с нами по очереди, — протанцует с ней, потом со мной и т. д. Осипова рассердилась и уехала. Евпраксия Николаевна почему-то в этот день ходила с заплаканными глазами. Может быть, и потому, что Александр Сергеевич вынес портрет какой-то женщины и восхвалял ее за красоту, все рассматривали его и хвалили. Может быть, и это тронуло ее, — она на него все глаза проглядела» . Вечер в Тригорском ,художник Евгений Комаричев****Этот рассказ нуждается в пояснениях. Во-первых, Е. Е. Синицына сообщает, что в этот свой приезд Пушкин постоянно вертелся вокруг Катеньки Вельяшевой. Во-вторых, на глазах присутствующих разыгралась во время обеда возмутившая Прасковью Александровну сцена. Юная Е. Е. Синицына так непосредственно обрадовалась поданному на стол клюквенному киселю, что Пушкин, умилившись, попросил разрешения поцеловать ее, что и сделал. Прасковья Александровна тут же стала ворчать, что принимают наравне с ее дочерьми какую-то поповну. Но, как явствует из дальнейшего рассказа, Пушкин демонстративно уравнял в правах «поповну» и Евпраксию Николаевну, усадив их рядом с собой. Вполне понятно, почему уехала в гневе Прасковья Александровна, и почему у Евпраксии на глаза набегали слезы. Поэту словно хотелось подчеркнуть, что прав на него пока никто не имеет. А может быть, всему этому предшествовала какая-то ссора? Пушкин в гостях у семейства Осиповых-Вульф в Тригорском. Художник Белюкин Дмитрий Анатольевич ***1 мая 1829 года Пушкин сделал предложение Наталье Гончаровой и уехал на Кавказ. Но осенью этого года он вдруг по пути в Петербург свернул в Малинники, где состоялась, может быть, его последняя встреча с Евпраксией перед женитьбой. Поводом для столь неожиданного появления был скорее всего день рождения Евпраксии Николаевны (12 октября). Пушкин приехал в начале октября и застал в доме одну Анну Николаевну, потому что его не ждали и Евпраксия с матерью и со своей сводной сестрой отправились в Старицу. Но, вероятно, через несколько дней путешественницы вернулись, и с этим эпизодом Л. Краваль связывает строки стихотворения «Зима. Что делать нам в деревне?…», написанного в ноябре 1829 года: ****Но если под вечер в печальное селенье, Когда за шашками сижу я в уголке, Приедет издали в кибитке иль возке Нежданная семья: старушка, две девицы (Две белокурые, две стройные сестрицы) Как оживляется глухая сторона! Как жизнь, о Боже мой, становится полна! Сначала косвенно-внимательные взоры, Потом слов несколько, потом и разговоры, А там и дружный смех, и песни вечерком, И вальсы резвые, и шепот за столом, И взоры томные, и ветреные речи, На узкой лестнице замедленные встречи; И дева в сумерки выходит на крыльцо: Открыта шея, грудь, и вьюга ей в лицо! Но бури севера не вредны русской розе. Как жарко поцелуй пылает на морозе! Как дева русская свежа в пыли снегов!****Художник Надежда Щебуняева***Действительно, во всех своих деталях эти строки вписаны в биографический контекст. И «русской розой» поэт мог назвать ту, которой когда-то пожелал сплести торжественный венец из «веселых роз». После этого Пушкин и Евпраксия Вульф расстались надолго. В 1830 году поэт был занят предсвадебными хлопотами и осень провел в Болдине. 18 февраля 1831 года состоялась его свадьба. Венчание. Рис. В. Чернышев***Евпраксия Николаевна обо всем этом не знать не могла и тоже приняла решение.Об ухаживании за нею барона Вревского в семье говорили с лета 1830 года. Но, по-видимому, Евпраксия решилась на этот брак не сразу и не легко. Ее даже терзали дурные предчувствия, а главное, наверное, горькие воспоминания о несбывшемся. Поразительно, что в одном из ее предсвадебных писем брату, с которым она всегда была откровенна, звучат, в неожиданном контексте, посвященные ей пушкинские строки: «Теперь ты можешь наверное приехать в сентябре и вероятно найдешь меня замужем, потому что Борис торопит маменьку и никак долее июля не хочет ждать свадьбы. Маменька хлопочет. Бедная! Ей хотелось бы все мое приданое прежде приготовить, но это будет теперь невозможно. Мне досадно, что моя свадьба ей так много хлопот наделает: я бы желала, чтоб все эти приготовления делали удовольствие, а не огорчали бы ее. Это дурное предвестие моему супружеству! Видно мне не суждено знать, что такое земное счастие… Теперь я прощаюсь с приятными воспоминаниями и верю Пушкину, что все, что пройдет, то будет мило, — теперь я привыкла немного слушать, когда назначают день моей свадьбы, а прежде мне так было грустно об ней слышать, что я насилу могла скрывать свои чувства» . Очевидно, что «полувоздушая дева» Евпраксия совсем не была влюблена в своего будущего супруга и даже совершала над собой некоторое насилие, повинуясь судьбе. Алексей Николаевич ВульфС акварели А. И. Григорьева, 1828 г.***8 июля 1831 года она вышла замуж за барона Бориса Александровича Вревского, своего тригорского соседа, владельца имения Голубово, в котором и поселились после свадьбы супруги. Борис Александрович Вревский — побочный сын князя Александра Борисовича Куракина, родился в 1805 году в Париже. Его отец дал ему фамилию по названию родового села Вревское Псковской губернии. Титул барона Борис Александрович Вревский получил от австрийского императора, благодаря хлопотам своего отца.Герб баронов ВревскихПортрет князя Александра Борисовича КуракинаВладимир Лукич Боровиковский*** Брак оказался неожиданно счастливым, и Евпраксия обрела душевный покой. Невестой она находила в своему муже один главный недостаток: он, с ее точки зрения, был нетерпелив, как избалованный ребенок, т. е. по существу упрям. Но этот житейский порок искупался порядочностью, умом, известной душевной тонкостью, так что и Пушкин впоследствии относился к Борису Вревскому с искренним дружеским расположением и с удовольствием гостил в имении супругов. Это означало и то, что барон Вревский был достаточно умен и тактичен, чтобы не ревновать свою жену к поэту. В мае 1832 году у Пушкина родилась дочь Маша, а у Евпраксии сын Саша (которого она, к несчастью, потеряла в следующем году). В 1833 году у Пушкина родился сын Саша, а у Евпраксии — дочь Маша (в начале июня). С тех пор они с Натальей Николаевной шли, что называется, в ногу. Худ.Дмитрий Белюкин***Впервые Пушкин увиделся с Евпраксией, уже баронессой Вревской, в начале 1835 года, когда она приехала вместе с матерью и сестрой в Петербург и остановилась у родителей поэта. Евпраксия, как всегда, была беременна (у нее родилось 11 детей). Она писала мужу, что поэт растерялся, увидев ее. Правда, он тут же объяснил причину своего замешательства: «Поэт находит, что я нисколько не изменилась фигурою, и что, несмотря на мою беременность, он меня любит всегда. Он меня спросил, примем ли мы его, если он приедет в Голубово; я ему ответила, что очень на него сердита: какого он об нас мнения, если задает мне подобный вопрос!..» . Нет сомнения, что Евпраксия Николаевна не скрывала от своего мужа, что Пушкин был в нее когда-то влюблен, справедливо полагая, что ревновать к прошлому бессмысленно, скорее есть повод им гордиться. Во всяком случае она всегда писала ему о своих встречах и разговорах с поэтом вполне откровенно. Пушкин, в свою очередь, оценил это доверие и относился к барону Б. Вревскому с явной симпатией.Худ.Дмитрий БелюкинХуд.Дмитрий Белюкин****Не исключено, что это приглашение тоже повлияло на его решение отправиться, наконец, осенью 1835 года на Псковщину. Поэт остановился у себя в Михайловском, где ему нанес визит барон Б. Вревский, а потом несколько раз был в Голубово. Он, по преданию, принял самое непосредственное участие в планировании и устройстве голубовского парка, помогал рыть пруд, рассаживал деревья и цветы. От Евпраксии он узнал, что она опять беременна, и не удержался от улыбки: «Как это смешно!» Смысл этой странной, на первый взгляд, реплики состоит в том, что дети у Пушкиных и Вревских рождались каждый год и примерно в один и тот же срок. Евпраксия заявила в ответ, что по его возвращении то же будет и с его женой — и не ошиблась. Худ.Дмитрий Белюкин*** Впрочем, Наталью Николаевну Евпраксия открыто недолюбливала. Информация о семейной жизни Пушкина к ней приходила из Петербурга регулярно, и она не могла удержаться от колкостей в адрес бальной красавицы, с каждым годом хорошеющей. Сама она, к сожалению, свою талию-рюмочку, воспетую Пушкиным, утратила. В 1836 году, побывав в Голубово после похорон матери, Пушкин писал Н. Языкову: «Поклон Вам от холмов Михайловского, от сеней Тригорского, от волн голубой Сороти, от Евпраксии Николаевны, некогда полувоздушной девы, ныне дебелой жены, в пятый раз уже брюхатой…» (XVI, 104). Он собирался приехать к Евпраксии Николаевне и осенью 1836 года, но, по вполне понятным причинам, не смог. Но Вревские его ждали и как-то даже совершили прогулку в Михайловское, с грустью отметив, что на всем имении лежит печать запустения… Наталья Николаевна и Александр Сергеевич ,Михаил Шаньков**** Вероятно, в эти последние годы Пушкин открыл для себя новую Евпраксию Николаевну, и это только укрепило их взаимную дружескую привязанность. Она не случайно оказалась ему ближе, чем кто-либо другой из семейства Вульфов, потому что только ей незадолго до дуэли Пушкин доверил свои тайные муки. Несмотря на постоянные труды материнства, Евпраксия Николаевна вовсе не склонна была замыкаться исключительно в домашних хлопотах. Скорее наоборот. Петербургские родственники ее мужа, в особенности барон Павел Александрович Вревский, занимавший в столице довольно высокое положение, постоянно передавали в Голубово все литературные новинки. «Что до меня, — писала дочери Надежда Осиповна Пушкина в 1834 году, — то барон Вревский доставляет нам все новинки. Его братья посылают их Эфрозине (франц. произношение имени Евпраксии. — Н. З.), которая так образовалась, что ты ее и не узнаешь. — Она очень хорошо говорит по-французски, так же пишет и много читает. Это превосходный человек, как и Аннет, я бесконечно люблю их обеих. Павел Александрович Вревский и Мария Сергеевна Ланская****Евпраксия Николаевна Вревская в очередной раз приехала в Петербург 16 января 1837 года, за десять дней до роковой дуэли. Она остановилась в доме брата своего мужа, Степана Александровича Вревского, на Васильевском острове. Пушкин явился к ней, как только узнал о ее приезде, что ее очень тронуло. Разговор шел в основном о судьбе Михайловского, которое волновало всех соседей Пушкина. Евпраксия Николаевна, понимая, что поэт сам не сможет выкупить имения, решила вместе с мужем в случае необходимости купить Михайловское.Наталия Егорова «Михайловское»****Поэт рассчитывал оставить за собой дом и усадьбу и заранее горячо благодарил своих друзей. В этот момент Евпраксия Николаевна уже знала о полученном им дипломе рогоносца, о скандальной женитьбе Дантеса (все эти новости сообщала ей из Петербурга Анна Вульф), но, естественно, никаких вопросов не задавала. 22 января Пушкин вновь навестил Евпраксию Вревскую и обещал появиться 25 января, чтобы проводить ее в Эрмитаж. За эти несколько дней ситуация стала катастрофической, о чем баронесса Вревская, естественно, не ведала. Худ.Дмитрий Белюкин*** В назначенный день, 25 января, Пушкин с утра сочинял письмо Геккерну и по дороге на Васильевский остров, к Вревской, сдал его на городскую почту. Неизвестно, отправились ли они в тот день в Эрмитаж, но она оказалась единственным человеком, которому он рассказал все — «открыл свое сердце». Никто так и не узнал, что именно рассказал Пушкин Евпраксии в тот день. Вернувшись в Тригорское уже после дуэли, она поделилась с матерью, и Прасковья Александровна позже писала А. Тургеневу: «Я почти рада, что вы не слыхали того, что говорил он перед роковым днем моей Евпраксии, которую он любил, как нежной брат, и открыл ей свое сердце. — Мое замирает при воспоминании всего услышанного. — Она знала, что он будет стреляться! И не умела его от того отвлечь!» . Евпраксия Николаевна пыталась напомнить Пушкину о детях, на что он ответил, что надеется на обещание императора позаботиться о них. Дети Пушкина в 1841 году: Гриша, Маша, Таша, Саша. Михайловское. Рисунок Натальи Ивановны Фризенгоф*** 26 января, накануне дуэли, Пушкин вышел из дома в шесть часов вечера и направился к Евпраксии Николаевне. В его доме готовились к обеду, и ему было, видимо, невыносимо трудно сесть за стол вместе с семьей, как ни в чем не бывало. С ней же он мог говорить обо всем свободно. Пушкин взял с Евпраксии Николаевны слово никому не говорить об услышанном. И она его сдержала. Никто так и не узнал, что именно рассказал ей поэт за день до дуэли.Дуэль, Михаил Шаньков*** Неизвестно, что именно она рассказала Прасковье Александровне, никаких записок или воспоминаний по этому поводу они обе не оставили. Но она не могла подавить в себе антипатии к Наталье Николаевне, считая, что в случившемся жена поэта играла «не очень приятную роль». Она писала брату Алексею в апреле 1837 года: «Она просит у маменьки разрешения приехать отдать последний долг бедному Пушкину. Какова?». Правда, со временем, особенно после приезда Натальи Николаевны в Михайловское, она, как и вся семья Осиповых-Вульфов, смягчилась. Время примиряет… *** До конца жизни в семье Вревских память о Пушкине сохранялась свято. Сестра Евпраксии Николаевны Анна Вульф, умершая бездетной, завещала семье Вревских все принадлежащие ей пушкинские реликвии. Существовала ли та толстая пачка писем, которую сожгла по распоряжению матери после ее смерти дочь — Софья Борисовна Вревская? Какую тайну Пушкина унесла с собой навеки Зизи — единственная, которой он ее доверил? Увы, нам уже об этом не узнать… Михаил Копьев. Влюбленный Пушкин*

Александра Ивановна Осипова

(1864–?)

Алина. Падчерица Прасковьи Александровны Осиповой, дочь второго ее мужа от первого его брака, росла и воспитывалась в Тригорском вместе с дочерьми Прасковьи Александровны. В 1824 г. Пушкин написал ей следующее стихотворение:

Я вас люблю, хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

Мне не к лицу и не по летам…

Пора, пора мне быть умней!

Но узнаю по всем приметам

Болезнь любви в душе моей:

Без вас мне скучно, – я зеваю;

При вас мне грустно, – я терплю;

И мочи нет, сказать желаю,

Мой ангел, как я вас люблю!

Когда я слышу из гостиной

Ваш легкий шаг, иль платья шум,

Иль голос девственный, невинный,

Я вдруг теряю весь свой ум.

Вы улыбнетесь – мне отрада;

Вы отвернетесь – мне тоска;

За день мучения – награда

Мне ваша бледная рука.

Когда за пяльцами прилежно

Сидите вы, склонясь небрежно,

Глаза и кудри опустя, –

Я в умиленье, молча, нежно

Любуюсь вами, как дитя!..

Сказать ли вам мое несчастье,

Мою ревнивую печаль,

Когда гулять, порой, в ненастье,

Вы собираетеся вдаль?

И ваши слезы в одиночку,

И речи в уголку вдвоем,

И путешествие в Опочку,

И фортепьяно вечерком?..

Алина, сжальтесь надо мною!

Не смею требовать любви:

Быть может, за грехи мои,

Мой ангел, я любви не стою!

Но притворитесь! Этот взгляд

Все может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня нетрудно!..

Я сам обманываться рад!

Подчеркнутые фразы говорят о том, что у Пушкина был в этой любви счастливый соперник. Теперь из дневника Алексея Вульфа мы знаем, что этим соперником был он – всегдашний счастливый соперник Пушкина в любовных делах. В 1824 г. их роман только что начинался, но Пушкин ревниво отмечал уже и дальние их прогулки в осеннее ненастье, и одиночные слезы девушки, и «речи в уголку вдвоем». Под настроением этой «ревнивой печали», возможно, Пушкин написал и свое «Подражение А. Шенье»:

Ты вянешь и молчишь; печаль тебя снедает;

На девственных устах улыбка замирает,

Давно твоей иглой узоры и цветы

Не оживлялися. Безмолвно любишь ты

Грустить. О, я знаток в девической печали;

Давно глаза мои в душе твоей читали.

Любви не утаишь: мы любим, и как нас,

Девицы нежные, любовь волнует вас.

Счастливы юноши! Но кто, скажи, меж ними,

Красавец молодой с очами голубыми,

С кудрями черными?.. Краснеешь? Я молчу,

Но знаю, знаю всё; и если захочу,

То назову его…

Увенчание роман Алексея с Сашенькой получил в конце 1826г., когда Пушкин уже уехал. Вульф применил на Сашеньке ту «науку любви», которую не раз применял и к ряду своих кузин, – «то есть, – как выражается он в своем дневнике, – до известной точки пользоваться везде и всяким образом наслаждениями вовсе не платоническими». После года «спокойных наслаждений» такого рода Вульф уехал в Петербург, оставив Сашу в слезах и горе. В конце 1828 г. он приехал в родные края, волочился за новыми красавицами, но, наталкиваясь на неудачи, возвращался к Саше. «Зато, – пишет он в дневнике, – возвращаясь с бала домой в одной кибитке с Сашей, мы с нею вспоминали старину». Вульф поступил в гусары и уехал в Западный край. В 1833 г. Сашенька вышла замуж за псковского полицмейстера, подполковника П. Н. Беклешова. Перед замужеством она говорила, что ненавидит Вульфа, и ругала его. Брак Александры Ивановны был очень несчастлив. По сообщению М. Л. Гофмана, она бедствовала и «развлекалась» и в Пскове, и в Тригорском, и в Новой Ладоге, и в Минской губернии. Одна из ее сестер в 1843 г. писала: «Муж с ней иначе не говорит, как бранясь так, как бы бранился самый злой мужик. Дети, разумеется, ее ни во что не ставят. Это решительно ад». Какие после замужества были ее отношения с Пушкиным, – неизвестно. Знаем только, что в сентябре 1835 г. Пушкин, находясь в Михайловском, настойчиво звал Александру Ивановну приехать и писал: «У меня для вас три короба признаний, объяснений и всякой всячины. Можно будет, на досуге, и влюбиться». Имел ли Пушкин основания рассчитывать на благосклонность Сашеньки, мы не знаем. Но если да, то и тут ему, как с А. П. Керн, приходилось допивать стакан, начатый Алексеем Вульфом. Отметим в заключение загадочную, непонятную фразу в письме Анны Николаевны Вульф к сестре: Пушкин, пишет она, – «был доброй и злой звездой Беклешовой». В старости, в 60-х гг., А. И. Беклешова была учительницей музыки в псковском мариинском училище.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >

— 131 —

«Алина, сжальтесь надо мною…»

(Из комментария к «Признанию» А. С. Пушкина)

Александра Ивановна Беклешова, урожд. Осипова, обязана памятью о себе пушкинистов стихотворному «Признанию» поэта. История ее взаимоотношений с Пушкиным не возбуждает любопытства исследователей в такой степени, как, например, увлечение поэта Е. К. Воронцовой. Довольно распространенное мнение по этому поводу выразил Н. Лернер, охарактеризовав роман Пушкина с Беклешовой как «самый слабый и мимолетный».1 Несколько прямолинейным и в этом смысле излишне понятным предстает в пушкиноведении и образ этой женщины.2 А между

— 132 —

тем история взаимоотношений Пушкина и Беклешевой, женщины пылкой и увлекающейся, не была столь уж простой; многого о ней мы просто не знаем, начиная с года рождения и кончая судьбой детей Беклешовых. Значимы ли эти вопросы? Видимо, да, если ответы на них позволят нам хотя бы предположительно проследить странную историю с пушкинским письмом к Беклешовой 1835 г. Каким образом письмо, которое Н. Лернер, впервые опубликовавший его в 1899 г.,3 буквально держал в руках, оказалось в конце концов за границей в собрании С. Лифаря?4 Наконец, и самый образ Алины нуждается в некоторой конкретизации и прояснении, что бы мы и хотели сделать в своей заметке.

А. И. Беклешова (1805 или 18065—1864) была падчерицей П. А. Осиповой и дочерью И. С. Осипова от первого брака. Положение падчерицы многое определило в ее судьбе, характере, манере поведения. Это утверждение не противоречит привычному для Беклешовой обращению «сестра» в переписке урожденных Вульф — Анны и Евпраксии, — а также других членов семейства П. А. Осиповой.

Многое выделяло Александру Осипову в этой семье — и необычная пылкость, страстность натуры (в этом смысле она была близка лишь своей сестре по отцу М. И. Осиповой), и воспитание, полученное ею. Думается, особая музыкальность (она, как вспоминала М. И. Осипова, «дивно играла на фортепиано»6) передалась Алине от матери, ибо никто в тригорском семействе в такой степени данным качеством не обладал. Вместе с тем она единственная среди Осиповых-Вульф не писала по-французски и в своих письмах особо оговаривала просьбу отвечать ей только по-русски.7 Возможно, это было связано с тем, что в семью Прасковьи Александровны она вошла в 1817 г., по-видимому, двенадцатилетним ребенком (см. примеч. 5), когда ее отец И. С. Осипов женился вторым браком на П. А. Вульф. Таким образом, первоначальное образование Сашенька, как ее звали тригорские обитатели, получила в ином, нежели они, доме.

М. А. Цявловский в своей «Летописи» с уверенностью сообщил о дружбе Пушкина в 1817 г. (12 июля—19? августа) с тогда еще совсем юными тригорскими

— 133 —

барышнями — Анной, Евпраксией и Александрой.8 А между тем его знакомство с последней в 1817 г. сомнительно, поскольку мы не знаем, когда было совершено бракосочетание Осипова и Вульф. Встреча Пушкина с Алиной в 1824 г. принесла с собой увлечение, отмеченное в «Дон-Жуанском списке» поэта.9

Алина была для Пушкина одной из тригорских красавиц, увлекшей его в какой-то момент михайловского «затворничества». Более или менее точно датировать увлечение Пушкина Осиповой не удается; говорим это с сожалением, ибо вопрос о времени создания послания к ней остается открытым. Н. В. Измайлов датировал его следующим образом: ноябрь‹?› 1824—август 1826 (III, 1129). Сравните, как хронологически определяет увлечение Пушкина Осиповой М. А. Цявловский: 1824, сентябрь—1826, август, т. е. едва ли не с момента приезда Пушкина в Михайловское (9 августа) до его освобождения из ссылки.10 Измайлов, сдвинувший возможную датировку стихотворения к ноябрю 1824 г., по-видимому, руководствовался следующими соображениями (комментарий «большого» Академического собрания это не оговаривает). Приехавший в Михайловское поэт некоторое время (до отъезда родителей в начале ноября 1824 г.) был отвлечен семейными неурядицами. Общение с обитателями Тригорского началось у Пушкина сразу же после его приезда в Михайловское. Однако стихотворение, по мнению исследователя, обнаруживает такое знание уклада жизни барышень в Тригорском, и в частности Александры, для которого нужно было время. По-видимому, эти соображения и заставили Н. В. Измайлова несколько сдвинуть датировку произведения.11 К вопросу о времени создания пушкинского «Признания» мы еще вернемся.

При жизни Пушкина стихотворение опубликовано не было. Причиной этому несомненно была его особая интимность: в стихотворении раскрывались те стороны жизни дома Осиповых-Вульф, которые не были рассчитаны на постороннего зрителя. Герой «романа» Алины, о котором с сердечным сожалением упоминает автор «Признания», был для тригорских обитателей легко узнаваем. Речь шла о сводном брате Алины А. Н. Вульфе, который, будучи студентом, неоднократно приезжал на каникулы в имение матери в 1824—1826 гг. П. Е. Щеголев без опоры на какие-либо свидетельства считал, что его роман с Сашенькой завязался в конце 1826 г., после отъезда Пушкина из Михайловского.12 Между тем поэт в своем «Признании» явно намекал на то, что увлечение Алины было внутрисемейным, «домашним»:

Сказать ли вам мое несчастье,
Мою ревнивую печаль,
Когда гулять, порой в ненастье,
Вы собираетеся в даль?
И ваши слезы в одиночку,
И речи в уголку вдвоем,
И путешествия в Опочку,
И фортепьяно вечерком?..

(III, 28—29)

— 134 —

Даже с учетом некоторой вольности деревенской (и в особенности, по-видимому, тригорской) жизни трудно себе представить возможность частых уединении двух влюбленных («И речи в уголку вдвоем»), если не предположить, что оба живут в одном доме. Об этом же и несколько далее: «И фортепьяно вечерком» — здесь несомненно предполагаются и исполнительница и слушатель, иначе вечерние музицирования не оказались бы в ряду причин, вызвавших «ревнивую печаль» поэта. Казалось бы, этим рассуждениям противоречат упоминания в «Признании» и дальних прогулок, и «путешествий в Опочку», по поводу которых А. Слонимский писал: «…за этими намеками вырастает определенная картина: есть соперник, он живет где-то около Опочки, героиня уединяется с ним в уголку, что-то происходит за игрой на фортепьяно и т. д.».13 Пусть же не покажется парадоксом следующее рассуждение: «в ненастье» можно отправляться гулять лишь очень неподалеку, отсюда и ироничное «в даль» (вслушайтесь в пушкинскую интонацию!), оброненное автором (уж ему-то понятен замысел двух влюбленных). Что же касается до путешествий, то в дневнике Алексея Вульфа есть строки и о его поездках в кибитке наедине с Сашенькой (естественно, кибитка эта была в ряду других, в которых молодежь возвращалась с бала, вечера и проч.).14 Таким образом, «путешествия в Опочку», должно быть, довольно многолюдные, были для влюбленных поводом к уединению, на что, по-видимому, и намекал автор «Признания».

Возможно, наша интерпретация покажется недостаточно убедительной. Дело в том, что разбираемый фрагмент «Признания» как-то странно противоречив: с одной стороны, герой романа настолько «свой» в доме, что может беспрепятственно уединяться в нем с Алиной, а с другой — путешествия, дальние прогулки… По-видимому, это противоречие обратило на себя и внимание П. В. Анненкова, который первым включил «Признание» в Собрание сочинений Пушкина. При публикации он выпустил стихи:

вдвоем,
И путешествия в Опочку,
И фортепьяно вечерком?..

поскольку решил, «что они не вяжутся ни с предшествующими, ни с последующими стихами и, кажется, переданы журналом15 с неисправной рукописи».16 В дополнительном томе Анненков воспроизвел пропущенные стихи, однако настаивал на том, что смысл их не полон и «заставляет предполагать о каком-то выпуске, теперь неисправимом».17 Л. Н. Майков считал предположение Анненкова о неисправности текста «Признания» безосновательным.18 Однако, на наш взгляд, возможность пропуска или искажения в нем исключить нельзя, поскольку стихотворение это, очень интимное по своему характеру, не предназначалось автором

— 135 —

для опубликования, последовавшего тем не менее еще при жизни героини «Признания».

Смысл намеков в стихотворении был настолько прозрачен, что ни упоминаний о нем, ни тем более его копий в кругу тригорских обитателей нами не обнаружено. Возникает подозрение: да было ли это стихотворение вообще известно в окружении Алины?! Красавица Сашенька слыла умницей, это ее качество неоднократно подчеркивал в своем дневнике А. Н. Вульф.19 По-видимому, она отличалась скрытностью, что определялось ее положением в доме Осиповой. Не об этом ли писал и Пушкин в своем стихотворении:

Но притворитесь! Этот взгляд
Все может выразить так чудно!

(III, 29)

И тем не менее роман Саши Осиповой и Алексея Вульфа, на брак с которым у нее надежды не оставалось, впоследствии перестал быть секретом в семье Прасковьи Александровны,20 причем отметим, что досужих рассуждений по этому поводу мы ни у кого из ее членов не встретили. Чувство Саши было, по-видимому, вполне искренним, ибо Алексей Вульф в постоянстве его не сомневался: «Саша всегда меня будет одинаково любить…».21 Нам остается только предполагать, насколько тяжело переживалась Алиной эта история, тянувшаяся много-много лет…

О том, какие отношения связывают сводных брата и сестру — Александру Осипову и Алексея Вульфа, поэт мог сделать наблюдения в один из шести приездов последнего в Тригорское: 10?—20? августа 1824 г., 15?—18? декабря 1824 г. — 18? января 1825 г., июль—15? августа 1825 г., 20 декабря 1825 г.—10? января 1826 г., апрель 1826 г., июнь—июль 1826 г.22 Если традиция, которая исходила от Анненкова, указавшего на 1824 г., имеет под собой основание, то тесное общение с Вульфом сразу же после приезда поэта в Михайловское, по-видимому, позволило ему сделать верное заключение о характере их отношений. В этом смысле не случайным представляется финал послания Пушкина к Вульфу в письме, которое датируется 20 сентября 1824 г.:

Дни любви посвящены,
Ночью царствуют стаканы,
Мы же — то смертельно пьяны,
То мертвецки влюблены

(XIII, 109)

Это письмо заключает приписка Анны Н. Вульф, которая особо выделила в своем тексте слово «мы», объединив тем самым себя и поэта. Однако Пушкин

— 136 —

в своем послании явно намекал на чувство самого Вульфа, «приманивая» его в Тригорское: «Приезжай сюда зимой» (XIII. С. 108).

Как видно из этого послания, Пушкин и Вульф за те неполные две недели 1824 г., когда судьба свела их на псковской земле, сошлись самым дружеским образом. Полагаем, что у поэта, вопреки мнению Измайлова (см. выше), была возможность сразу же после своего приезда довольно близко познакомиться с укладом жизни обитателей Тригорского и отметить особую симпатию Вульфа к одной из красавиц, не связанных с ним узами родства. Видимо, «по горячим следам», вскоре после отъезда Пушкина из Тригорского, и было написано «Признание» — т. е. в августе—сентябре 1824 г.

Анненков, указывая на этот год, мог опираться на свидетельства членов семейства П. А. Осиповой. Вероятно, со знанием обстоятельств жизни Пушкина в Михайловском связан и выпуск, который был сделан исследователем при публикации «Признания». «Путешествия в Опочку» не связывались напрямую с «героем» романа Алины, который жил в том же доме, что и она. Видимо, поэтому он и предположил здесь искажение текста произведения.

Наконец, в пользу нашей датировки свидетельствует и сам способ обращения Пушкина к Сашеньке; в этом смысле стихотворение резко выделяется на фоне иных посланий, посвященных обитательницам Тригорского: «Я вас люблю, — хоть я бешусь» и проч. Так писать Пушкин мог лишь в самом начале своего общения с семейством Осиповой. В дальнейшем стиль его не опубликованных при жизни обращений к барышням Тригорского значительно упростился. Выражение симпатий приняло у поэта более ироничный и, пожалуй, «обтекаемый» характер. Прямое же признание в любви было возможно лишь в самом начале михайловского «затворничества», когда поэт только входил в новый для него круг красавиц.

Итак, в ухаживаниях за Сашей Осиповой Пушкин, по-видимому, впервые стал соперником Алексея Вульфа. Таким же предметом столкновения для них стала впоследствии А. П. Керн, причем известие о ее связи с Вульфом глубоко уязвило поэта. То, что ухаживания за Алиной не были для Пушкина безуспешными, Вульф, судя по всему, не знал. А вот с чьим именем было связано Сашино увлечение, Пушкин знал хорошо,23 отсюда и ироничная информация о ней, которую поэт поспешил сообщить Вульфу в письме из Малинников 16 октября 1829 г.

Ухаживания Пушкина за Александрой Осиповой не промелькнули для нее бесследно, о чем в кругу родных стало известно, по-видимому, не сразу. П. А. Осипова не считала необходимым вместе с дочерьми и племянницами увозить от «чудного знатока сердца» и свою падчерицу; во время их разъездов Алина неизменно оставалась в Тригорском.24 Возможно, что сдержанная и умная Сашенька

— 137 —

лишь после своего замужества открыла сестрам тайное тайных ее взаимоотношений с Пушкиным, что нашло отражение в их переписке середины 30-х гг. По словам А. Н. Вульф, Пушкин был «l’astre du bien et du mal de la Bekl.».25 Е. Н. Вревская писала А. Н. Вульфу 26 сентября 1837 г.: «Наш приятель Пушкин умел занять чувство у трех сестер‹…› Сестра ‹А. И. Беклешова›, вероятно, тебе опишет подробно поездки свои в Вел. Луки и последствия оных. Она меня пугает своим воображением и романтизмом…».26 Комментируя этот фрагмент, М. Л. Гофман писал: «Речь идет, очевидно, о приятеле — поэте Пушкине, „занявшем чувство“ у трех сестер: безнадежное, безответное чувство Анны Николаевны, легкое увлечение, перешедшее в дружбу, Евпраксии Николаевны ‹…› и неплатоническую страсть Александры Ивановны Осиповой-Беклешовой».27 Какие поездки Беклешовой имела в виду Вревская, судить трудно; однако несомненно, что целью их были не Великие Луки, а Опочка. Это видно из письма Пушкина к Беклешовой 1835 г., где поэт не просто цитировал свое давнее «Признание», но и напоминал о самом значительном в их взаимоотношениях: «Я пишу к Вам, а наискось от меня сидите Вы сами во образе Марии Ивановны Осиповой. Вы не поверите, как она напоминает прежнее время

И путешествия в Опочку

и прочая» (XVI, 49). Письмо обнаруживает и другую параллель с «Признанием» Пушкина. Сравните: «Мой ангел, как мне жаль, что я Вас уже не застал…» и «Мой ангел, как я вас люблю!». Сопоставив эти пушкинские тексты, Л. С. Сидяков пришел к совершенно справедливому выводу: «Письмо это, самим поэтом аттестованное как „дружеская болтовня“, свидетельствует, таким образом, о том, насколько памятным осталось для него „Признание“, равно как и все, с чем было связано появление стихотворения».28

Памятно это стихотворение было и для Беклешовой. В мае 1837 г. «Признание» с подзаголовком «К Александре Ивановне О-ой ‹Осиповой›» появилось в «Библиотеке для чтения» (см. примеч. 15). Замечателен был уже сам факт публикации произведения не в пушкинском «Современнике», а в журнале Сенковского. Это была своего рода демонстрация, вызвавшая справедливое негодование Опеки Пушкина.29 Кто же послал стихотворение Сенковскому? Думается, это могла сделать только сама Беклешова, которая, будучи уже замужней дамой и находясь со своим мужем в весьма сложных отношениях, рискнула опубликовать «Признание», да еще с подзаголовком, чрезвычайно прозрачным по своему смыслу. Однако, на наш взгляд, все это в полной мере соответствует образу страстной и безудержной в своих порывах женщины, на которую соприкосновение в юности со столь разными по своим устремлениям людьми, как Пушкин и Вульф, наложили свой неизгладимый отпечаток.

Александра Ивановна вышла замуж 5 февраля 1833 г. Ее муж Петр Николаевич Беклешов, в прошлом моряк,30 был в то время псковским полицеймейстером.

— 138 —

В пушкиноведении стало своего рода штампом при упоминании о Беклешове с пренебрежением отмечать его служебное положение.31 А между тем он принадлежал к хиреющей ветви знатного дворянского рода, о котором в российском гербовнике было сказано так: «Род Беклешовых происходит от древней благородной фамилии… Беклешовы … служили российскому престолу дворянские службы в знатных чинах и жалованы поместьями».32 Этим браком Александра Ивановна породнилась с псковскими помещиками Беклешовыми, занимавшими на протяжении всего XIX в. видные посты в этой губернии. Была у нее и довольно богатая родня по мужу в Петербурге (об этом ниже). Мы не знаем, было ли у Беклешовой приданое, доставшееся ей от матери. У Петра же Николаевича, как это следует из его писем, небольшое имение было, и располагалось оно где-то неподалеку от имения Вревских Голубово.33

Брак А. И. и П. Н. Беклешовых был несчастлив. Беклешов обладал характером грубым и вспыльчивым. Об этом писала М. И. Осипова,34 в этом же каялся и сам Беклешов, не стеснявшийся в выражении своих эмоций не только сестер Алины, но даже и П. А. Осиповой.35 Своеобразной жизненной позиции придерживалась и А. И. Беклешова. «А о мнении света, — писал Беклешов Е. Н. и Б. А. Вревским, — она всегда говорила: „Что ей до того, как об ней мнит свет, знала бы она сама себя, а мы, имея жизнь кратковременную, не должны ничего упустить к наслаждению своему“».36 Как все это близко А. Н. Вульфу, писавшему в 1828—1833 гг. ставший ныне известным дневник, характеризующий не столько «любовный быт пушкинской эпохи», как считал П. Е. Щеголев, сколько его автора, человека холодного, развращенного и расчетливого! Самое слово «наслаждение» взято из его лексикона, оно неизменно присутствует на тех страницах, где речь идет о его отношениях с Сашей.37 Несмотря на всю сложность характера этой женщины, П. Н. Беклешов горячо любил ее, свидетельством чего являются его письма-исповеди к Вревским, написанные в критические для их союза времена и буквально залитые его слезами.38 Эти письма 1835 и 1844 гг., в которых Беклешов обращался к Вревским с просьбой умиротворяюще воздействовать на свою супругу, обнаруживают обстоятельства, бывшие причиной неблагополучия их союза: различие воспитания, репутация Алины до ее замужества, наконец, ее супружеская неверность. «…но боже милостивый, и за все то, с чем взял, и то, что еще досталось», — писал Беклешов в 1844 г.39

В силу своего характера, по-видимому, довольно неуживчивого, Беклешову часто приходилось менять место службы, что давало основания Александре Ивановне

— 139 —

сравнивать себя с цыганкой.40 В начале 1835 г. она жила в Петербурге. Это видно из письма Е. Н. Вревской к мужу от 26 января 1835 г.: «Nous avons été voir „Le cheval de bronse“, un très bel opèra, mais l’arrivée inattendue d’Alex ‹andrine› Beklécheff et differentes choses désagreables que j’ai appris sur leur vie m’on tellement derangé les nervs, que je n’ai pas pu jouir du plaisir d’éntendre une belle musique ‹…› J’ai trouvé un grand changement dans Alexandrine: elle est devenue si maigre, qu’elle a l’air d’avoir plus de trente ans».41 Вревские в этот свой приезд жили у Пушкиных, Беклешовы же, возможно, остановились у своих родственников Н. С. и М. В. Беклешовых, людей весьма гостеприимных и общительных. Е. А. Ладыженская в своих «Замечаниях на „Воспоминания“ Е. А. Хвостовой» писала о доме Беклешовых: «В этом гнезде ‹…› неизменно находили радушный, но чинный прием кровные и друзья — родственники новых родственников, друзья друзей, знакомые и соседи».42 Единственное свидетельство знакомства Пушкина с этим семейством — запись, которую он оставил 7 апреля 1835 г., в первый день Пасхи, в альбоме воспитанницы Беклешовых Ел. А. Сушковой, в замужестве Ладыженской.43 Не исключено, что во время этого посещения Пушкин мог видеть А. И. Беклешову, а в таком случае совершенно особый смысл приобретает пушкинское письмо к ней, написанное 14—18 сентября 1835 г. и выражавшее надежду поэта на свидание с Алиной: он обращался не к той девушке, которую некогда запечатлела его память, а к замужней даме, которая была ему по-прежнему очень интересна. «Приезжайте ради бога; хоть к 23-му. У меня для вас три короба признаний, объяснений и всякой всячины. Можно будет, на досуге, и влюбиться» (XVI, 48). По свидетельству Е. Н. Вревской, «поэт по приезде сюда ‹в Голубово› был очень весел, хохотал и прыгал по-прежнему, но теперь, кажется, он впал опять в хандру. Он ждал Сашеньку с нетерпением, надеясь, кажется, что пылкость ее чувств и отсутствие ее мужа разогреет его состаревшия физические и моральные силы».44 Действительно, П. Н. Беклешов получил в это время назначение в Новую Ладогу, куда и выехал один, без семьи. Е. Н. Вревская не называет причины, помешавшей сестре приехать в Голубово. Однако из тех откликов о Пушкине, которые прозвучали в письмах Анны Вульф и Вревской со слов самой героини «Признания» в 1836 и 1837 гг., становится ясно, что отношения с поэтом оставили в душе Алины горький осадок.

Несмотря на всю сложность союза столь непохожих и в такой же степени сложных людей, как А. И. и П. Н. Беклешовы, они прожили всю жизнь вместе. Два их сына Леонид (род. 1837 ‹?›) и Евгений (род. 1839 ‹?›) пошли по стопам отца, став моряками. По сообщению С. Б. Вревской, они умерли в молодости.45 Дочь Елизавета (род. 1833 ‹?›), в замужестве Наседкина, воспитывалась сначала

— 140 —

в доме Вревских, а затем — в Смольном монастыре.46 Видимо, по линии Наседкиных и передавалось впоследствии письмо Пушкина, оказавшееся в конце концов за границей. Возможно, что в семье Наседкиных хранился и пушкинский автограф «Признания», однако никаких следов их архива нами не обнаружено. Умерла А. И. Беклешова в 1863 г. в Петербурге.

С. В. Березкина

————

Сноски

Сноски к стр. 131

1 Библиотека великих писателей: Пушкин / Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1909. Т. 3. С. 545.

Сноски к стр. 132

3 Письмо А. С. Пушкина к А. И. Осиповой // Русский архив. 1899. № 9. С. 172—173.

4 Советская Россия. 1965. № 141 (17 июня).

5 Год ее рождения неизвестен. Р. В. Иезуитова, ссылаясь на опубликованный В. Д. Смиречанским список прихожан на 1825 г. И. Е. Раевского (Из Псковской старины. 1. Псков, 1916. С. 16), указала на 1806 г.: Александре Ивановне, как следует из этого документа, в 1825 г. было 19 лет (Пушкин. Письма последних лет. 1834—1837. Л., 1969. С. 366). Однако сверка возраста других членов семьи Осиповых-Вульф, указанных в документе, с фактически известными датами их рождения показала, что составлен он был в начале 1825 г. Так, П. А. Осиповой 44 года исполнилось лишь в конце этого года, именно поэтому в списке Раевского и указано, что в 1825 г. ей было 43 года. Л. А. Черейский так определил годы жизни А. И. Беклешовой: ок. 1805?—1864 (Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1975. С. 32). Мы бы хотели внести следующее уточнение: годом рождения Беклешовой был один из двух — 1805 или 1806.

6 Семевский М. И. Прогулка в Тригорское // Вульф А. Н. Дневники: (Любовный быт пушкинской эпохи). С. 36.

7 Письмо А. И. Беклешовой к Б. А. Вревскому от 23 июня 1832 г. — ПД, ф. Вревских, № 31221, л. 1.

Сноски к стр. 133

8 Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. 1. М., 1951. С. 132.

9 Рукою Пушкина: Несобр. и неопубл. тексты / Подгот. и коммент. М. А. Цявловского, Л. Б. Модзалевского, Т. Г. Зенгер. М.; Л., 1935. С. 629, 635.

10 Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина Т. 1. С. 519.

11 Иных текстологических или мемуарных оснований для этого нет: автограф не сохранился; списки, сделанные до появления стихотворения в печати, также до нас не дошли.

12 См.: Вульф А. Н. Дневники. С. 23.

Сноски к стр. 134

13 Слонимский А. Мастерство Пушкина. 2-е изд. М., 1963. С. 115.

15 Библиотека для чтения. 1837, май. XXII, отд. 1. С. 5—6 (первая публикация «Признания»).

16 Сочинения Пушкина: Изд. П. В. Анненкова. СПб., 1855. Т. 2. С. 379—380.

17 Там же. Т. 7. СПб., 1857. С. 59.

18 Сочинения Пушкина: Изд. имп. Академии наук / Под ред. Л. Майкова. СПб., 1912. Т. 3. С. 453.

Сноски к стр. 135

19 См., например: Вульф А. Н. Дневники. С. 185.

20 Откровенное замечание по этому поводу в письме А. Н. Вульф Алексей Вульф отметил в своем дневнике. См.: Вульф А. Н. Дневники. С. 260.

21 Там же. С. 228.

22 См: Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. С. 506, 544, 620, 631, 660, 700, 710, 715, 718. Цявловский не везде считал необходимым точно (или даже приблизительно) определять хронологические рамки пребывания Вульфа в Тригорском (как, например, на с. 506). Устанавливая свои, весьма приблизительные, сроки мы опирались на прямые или косвенные сообщения в «Летописи» о Вульфе (или Языкове) в Тригорском.

Сноски к стр. 136

23 По-видимому, последним отзвуком романа Осиповой и Вульфа прозвучал у Пушкина мотив двух неведомых поэту влюбленных в стихотворении «Цветок» (1828). Нам удалось атрибутировать рисунок в черновой рукописи этого стихотворения (ПД 838, л. 102). Портрет Алексея Вульфа нарисован поэтом рядом со строками, разрабатывающими тему возможной любви тех, кем был сорван этот цветок (см. II, 704—705 — варианты, отражающие работу автора над этим фрагментом стихотворения). Ср. с пушкинским портретом Вульфа, воспроизведенным в кн.: Эфрос А. М. Пушкин портретист: Два этюда. М., 1946. С. 219 (№ 52). По-видимому, какая-то книга с засохшим цветком, попавшая в руки Пушкина в Малинниках, где он в это время гостил, заставила поэта вновь вспомнить именно об этих влюбленных.

24 См.: Цявловский М. А., Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. С. 504—726.

Сноски к стр. 137

25 звездой добра и зла Бекл‹ешовой›. (Фр.) — Пушкин и его современники. Вып. 21—22. С. 337 (письмо к Е. Н. Вревской от 13 мая 1836 г.).

26 Там же. С. 413.

27 Там же.

28 Сидяков Л. С. Изменения в системе лирики Пушкина 1820—1830-х годов // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1982. Т. 10. С. 56.

30 Месяцеслов с росписью чиновных особ, или Общий штат Российской Империи на 1828 г. СПб., 1828. Ч. 2. С. 69.

Сноски к стр. 138

31 См., например: Щеголев П. Е. Любовный быт пушкинской эпохи. С. 26.

32 Бобринский А. Дворянские роды, внесенные в общий гербовник Всероссийской империи. СПб., 1890. Ч. 2. С. 66.

33 См., например: ПД, ф. Вревских, № 31221, л. 4—5 об., 6—7 (письма А. И. Беклешовой от 21 января и 31 июля 1840 г.).

34 Пушкин и его современники. Вып. 21—22. С. 290.

35 ПД, ф. Вревских, № 31231, л. 7 (письмо Беклешова к Б. А. и Е. Н. Вревским от 8 января 1844 г.).

36 Там же, л. 6 об.

37 См., например: Вульф А. Н. Дневники. С. 193.

39 ПД, ф. Вревских, № 31231, л. 7 об.

Сноски к стр. 139

40 ПД, ф. Вревских, № 31221, л. 2.

41 «Мы смотрели „Бронзовый конь“, очень хорошую оперу, но неожиданный приезд Алекс‹андрины› Беклешовой и различные неприятные вещи, которые я узнала об их жизни, так расстроили мне нервы, что я не могла наслаждаться слушанием прекрасной музыки ‹…› Я нашла большую перемену в Александрине: она стала так худа, что выглядит старше тридцати лет». (Фр.) — Пушкин и его современники. Вып. 21—22. С. 389.

42 Сушкова (Хвостова) Е. Записки. 1812—1841 / Ред., введ. и примеч. Ю. Г. Оксмана. Л., 1928. С. 323.

43 А. С. Пушкин. Два новых автографа / Публ. Л. Б. Модзалевского // Звенья. 1. М.; Л., 1932. С. 52—56.

44 Пушкин и его современники. Вып. 19—20 С. 107.

45 ПД, картотека Б. Л. Модзалевского.

Сноски к стр. 140

46 ПД, ф. Вревских, № 31230, л. 3—4 (письмо П. Н. Беклешова к Е. Н. и Б. А. Вревским от 24 июля 1845 г.).

Семья Вульф в жизни Пушкина

Пушкин впервые познакомился с семьёй Осиповых-Вульф в свой первый приезд в Михайловское в 1817 году, после окончания Лицея. Но особенно подружился после высылки из Одессы в Михайловское в 1824 году, бывая в Тригорском почти каждый день.
Тригорское известно с XVIII века, как часть Егорьевской губы на берегу реки Сороть (слово «сор» на древне-славянском языке означает родник. Сороть, река родников), и было пожаловано Екатериной II шлиссельбургскому коменданту
М. Д. Вындомскому в 1762 году. Затем имение перешло к его сыну Александру Максимовичу Вындомскому, а в 1813 году хозяйкой Тригорского становится его дочь, статская советница Прасковья Александровна Осипова-Вульф.
В 1799 году (год рождения Александра Сергеевича Пушкина) Прасковья Александровна выxодит замуж за тверского помещика Николая Ивановича Вульфа.
Семья живет в Михайловском имении (название усадьбы происходит от местности на трех холмах): длинное приземистое здание, обшитое некрашеным тёсом*.
Ранее здесь размещалась полотняная фабрика. В 1820-х годах семья перебралась сюда на время ремонта старого дома (построенного в 1760-х годах). Дом приспособили под жилье.
Я не раз бывала на экскурсиях в Михайловском. В Тригорское мы шли пешком, километра три. Помню деревянное длинное здание, украшенное фронтоном и белыми колоннами.
Керн в своих воспоминаниях писала о семейном укладе своей тетушки в период первого ее брака: «Это была замечательная пара. Муж нянчился с детьми, варил в шляфроке* варенье, а жена гоняла на корде лошадей или читала Римскую историю».
*Шляфрок — домашний(спальный) халат.
Родились сыновья Алексей, Валериан, Михаил и дочери Анна и Евпраксия. Спустя 14 лет (в 1813 г.) Прасковья Александровныа стала вдовой. Второй раз она вышла замуж за Ивана Софоновича Осипова, отставного чиновника, статского советника.
Второй муж скончался в 1824 года (в год приезда Пушкина в Михайловское).
На руках Прасковьи Александровны, кроме старших детей, остались малолетние Екатерина и Мария, а еще падчерица Александра.
В момент приезда Александра Сергеевича в Михайловскую ссылку ей исполнилось 43 года. Семья Осиповых-Вульф, вольно или невольно, стала семейным окружением поэта.
«… По части общества я часто видаюсь с одною доброю старою соседкой, слушаю ее патриархальные разговоры; дочери ее довольно дурные во всех отношениях, играют мне Россини…» (октябрьское письмо В.Ф. Вяземской — черновое).
Чуть позднее, в декабрьском письме сестре, еще резче: «Твои тригорские приятельницы несносные дуры, кроме матери. Я у них редко. Сижу дома да жду зимы».
В Тригорском была библиотека, богатое собрание исторической, научной, справочной литературы, собрания сочинений иностранных и русских авторов 18-го века. Постоянно выписывались из Петербурга новинки. В доме Осиповых читали на всех европейских языках. Сама Прасковья Александровна, свободно владевшая французским и немецким языками, выучила и английский, присутствуя на уроках собственных детей, для которых была выписана гувернантка из Англии. Она любила читать и учиться.
В свой первый приезд в родовое имение на Псковщине Пушкин посвятил Прасковье Александровне стихотворение «Простите, верные дубравы». В альбоме стихотворение датировано 17 августа 1817 года.
1817
(после лицея)
* * *
Простите, верные дубравы!
Прости, беспечный мир полей,
И легкокрылые забавы
Столь быстро улетевших дней!
Прости, Тригорское, где радость
Меня встречала столько раз!
На то ль узнал я вашу сладость,
Чтоб навсегда покинуть вас?
От вас беру воспоминанье,
А сердце оставляю вам.
Быть может (сладкое мечтанье!),
Я к вашим возвращусь полям,
Приду под липовые своды,
На скат тригорского холма,
Поклонник дружеской свободы,
Веселья, граций и ума.
П.И. Бартенев: «поэт нашел себе нравственное убежище у П.А. Осиповой, которая вместе с Жуковским сумела понять чутким, всеизвиняющим сердцем, что за вспышками юношеской необузданности, за резкими отзывами сохранялась во всей чистоте не одна гениальность, но и глубокое, доброе, благородное сердце и та искренность, которая и доселе дает его творениям чарующую силу и власть» , «…именно она / П. А. Осипова – Вульф/ именно в это сложнейшее время и в этом драматическом положении помогала ему выходить к самому себе, открывать самого себя и сохранять самого себя… Врастание в тригорский быт было постепенным, но оказывалось все более плотным, становясь, наконец, и задушевным».
Пушкина здесь любили и ждали, выглядывали: не едет ли? С приходом Пушкина — иногда он приходил пешком — все в усадьбе оживлялись.
Вот меряются: у кого тоньше талия: у 26-летнего Пушкина или у 15 -летней Зизи. Оказалось одинаковы. Вот Зизи готовит для мужской половины жженку.
Вот мужчины, помывшись в баньке, бегут искупаться в Сороти, пьют пьянящий напиток. И беседы, и стихи, и записи в блокнотах барышень, и совместное написание писем.
Евпраксия Николаевна (Зизи) Вульф (1809—1883) упоминается в знаменитом «Донжуанском списке Пушкина». К ней обращены стихотворения «Если жизнь тебя обманет» (1825) и «Вот, Зина, вам совет» (1826).
***
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Все мгновенно, все пройдет;
Что пройдет, то будет мило.
***
Вот, Зина, вам совет: играйте,
Из роз веселых заплетайте
Себе торжественный венец —
И впредь у нас не разрывайте
Ни мадригалов, ни сердец.*
* При жизни Пушкина напечатано не было.
; Копии: 1. А. Н. Вульфа на письме к нему Пушкина от 10 октября 1825 г. Здесь под текстом, кроме даты, помета: «К Евпр. Ник. Вульф» Влф6) — ПБЛ № 65. Опубликовано Анненковым под заглавием «В альбом» и с датой копии, в его издании собр. соч. Пушкина, т. VII, 1857, стр. 92 первой пагинации. 2. Публикация Морозова в акад. изд. собр. соч. Пушкина, т. IV, 1916, стр. 213 по копии руки П. А. Осиповой в альбоме кн. А. А. Хованской, местонахождение которого неизвестно (Осп2).
; Под обозначением «К Зине» вошло в список стихотворений, предназначаемых для издания, составленный в конце апреля — августе 1827 г.
У Прасковьи Александровны бывали в гостях ее племянницы Анна Ивановна Вульф и Анна Петровна Керн.
Нет сомнений, что она любила его, разделив это чувство со своими дочерьми, и это могло бы стать источником драматических конфликтов, будь у Прасковьи Александровны меньше благородства и душевного такта.
В последний вечер перед отьездом Керн гости Тригорского решили прокатиться до Михайловского. Это предложение привело Пушкина в восторг.
Сидя в тесной коляске, на таком близком расстоянии, можно чувствовать биение сердец друг друга.
Из воспоминаний Анны Керн :
» Пушкин очень обрадовался — и мы поехали. Погода была чудесная, лунная июльская ночь дышала прохладой и ароматом полей. Мы ехали в двух экипажах: тетушка с сыном в одном; сестра (Анна Николаевна Вульф) Пушкин и я в другом.
Ни прежде, ни после я не видела его так добродушно весёлым и любезным. Он шутил без острот и сарказмов, хвалил луну, не называя ее глупою, а говорил: «J’aime la lune, quand elle ; claire le beau visage», -«Я люблю луну, когда она освещает красивое лицо».
Хвалил природу (…) Приехав в Михайловское, мы пошли прямо в старый, запущенный сад. «Приют задумчивых дриад» с длинными аллеями старых дерев, что заставляло меня спотыкаться, а моего спутника вздрагивать. Тётушка, приехавши туда вслед за нами, сказала: «Милый Пушкин, покажите же, как любезный хозяин, ваш сад госпоже». Он быстро подал мне руку и побежал скоро, как ученик, неожиданно получивший позволение прогуляться».
Он быстро подал мне руку и побежал скоро-скоро, как ученик , неожиданно получивший позволение прогуляться. Подробностей разговора нашего я не помню, он вспомнил нашу первую встречу у Олениных (…) и в конце разговора сказал: «У вас был такой девственный вид, не правда ли, на вас было надето нечто вроде креста». (говорил по-французски – В.Т.).
Та аллея, по которой они прогуливались в тот вечер, навсегда осталась в памяти потомков как «Аллея Керн».
На следующее утро, Пушкин принес Анне Керн вторую главу «Евгения Онегина» и в нее вложил листок со стихотворением «Я помню чудное мгновенье».
В 1826 году в Михайловском гостил поэт Николай Михайлович Языков (1803 — 1847), называвший себя «поэтом радости и хмеля», а также «поэтом разгула и свободы».
Он посвятил хозяевам имения несколько стихотворений, в том числе — «Тригорское».
Хозяйке Тригорского, Прасковье Александровне, Пушкин посвятил стихотворения: «Подражание Корану»,»Простите, верные дубравы», «Быть может, уж недолго мне…», «Цветы последние милей…».
Цветы последние милей
Роскошных первенцев полей.
Они унылые мечтанья
Живее пробуждают в нас.
Так иногда разлуки час
Живее сладкого свиданья.
«Роман «Евгений Онегин» «почти весь был написан в моих глазах, — вспоминал Алексей Вульф. — Так я, студент Дерптский, явился в виде геттингенского под названием Ленского. Сестрицы мои суть образцы его деревенских барышень, и чуть ли не Татьяна одна их них».
Старшие дочери Прасковьи Александровны Анна и Евпраксия считали себя прототипами героинь «Евгения Онегина».
Друзья и отношения, найденные в Тригорском, сохранятся до конца. И даже чем дальше, тем больше укрепятся. И постоянными — при всякой возможности — общениями. И долгими переписками. И продолжительными гощениями».
«…лишь только буду свободен. Тотчас же поспешу вернуться в Тригорское, к кото-рому отныне навсегда привязано мое сердце», — это пишет А.С. Пушкин П.А. Осиповой, едва покинув Михайловское (когда закончилась ссылка).
Письма Пушкина — величайшая радость и гордость для нее. Прасковья Александровна благоговейно хранит каждый листок его переписки и нисколько не преувеличивает, сообщая ему уже в 1833 г., что перечитывает его письма «с наслаждением скупца, пересчитывающего груды золота, которые он копит» …
С глубокой и искренней нежностью она сама пишет ему: «Целую ваши прекрасные глаза, которые я так люблю», называет его «мой дорогой и всегда любимый Пушкин», «сын моего сердца».
При этом она проявляет исключительную заботливость о нем — устраивает его земельные и хозяйственные дела, тщательно исполняет его поручения, заботится о его доходах, дает ему практические советы и указания.
Летом 1835 года Прасковья Александровна сама выбралась в Петербург, чтобы забрать с собой в Тригорское дочь, Анну Николаевну, гостившую у родителей поэта. Пушкин с женой нанесли ей визит. Обед, по желанию Прасковьи Александровны, состоялся у ресторатора Дюме. Ей, как выразилась Керн, хотелось «покутить». В самом деле событие не могло не взволновать Прасковью Александровну: ей предстояло впервые увидеть избранницу своего любимца.
Керн, присутствовавшая среди гостей, вспоминала: «Пушкин был любезен за этим обедом, острил довольно зло, и я не помню ничего особенно замечательного в его разговоре» Прасковья Александровна получила, наконец, возможность разглядеть Наталью Николаевну, которая в том году была особенно блистательна. Ольга Павлищева, приехавшая в Петербург осенью 1835 года увидела ее после долгой разлуки и это первым делом отметила: «Его (Пушкина) свояченицы хороши, но ни в какое сравнение не идут с Натали, которую я нашла очень похорошевшей: у нее теперь прелестный цвет лица и она немного пополнела; это единственное, чего ей недоставало». Отзвук этого впечатления — в одном из писем Прасковьи Александровны Пушкину: «Один знакомый пишет мне из Петербурга, что Наталья Николаевна продолжает быть первой красавицей среди красавиц на всех балах. Поздравляю ее с этим и желаю, чтобы можно было сказать о ней, что она самая счастливая среди счастливых» (XVI, 377).
А осенью отправился в Тригорское Пушкин. Подействовала ли на него встреча с Прасковьей Александровной, или просто накатила тоска, но в начале сентября он был уже на месте. Тригорский дом, как он писал жене, стал просторнее, так как две дочери Осиповой вышли замуж: «… но Прасковья Александровна все та же и я очень люблю ее» (XVI, 51). Каждый вечер он вновь приезжал в Тригорское, рылся в знакомых старых книгах, но ему не писалось, потому что не было «сердечного спокойствия».
24 декабря 1836 года Пушкин послал Прасковье Александровне свое последнее письмо, в котором возвел очередной «воздушный замок»: » Хотите знать, чего бы я хотел? Я желал бы, чтобы вы были владелицей Михайловского, а я — я оставил бы за собой усадьбу с садом и десятком дворовых. У меня большое желание приехать этой зимой ненадолго в Тригорское. Мы переговорим обо всем этом» (XVI, 403). Той зимой последний путь действительно привел его в Тригорское…
Эпилог
5—6 февраля 1837 года в селе Тригорском у Прасковьи Александровны Осиповой побывал один из старейших друзей Пушкина Александр Иванович Тургенев, который по распоряжению Николая I сопровождал вместе со старым дядькой поэта Никитой Тимофеевичем Козловым тело умершего поэта к месту похорон — в Святогорский монастырь.
Погребение А. С. Пушкина состоялось 6 февраля, а 7 февраля, в 5 часов утра, А. И. Тургенев писал уже П. А. Вяземскому из Пскова, на возвратном пути в Петербург:
«Мы предали земле земное вчера на рассвете. Я провел около суток в Тригорском у вдовы Осиповой, где искренно оплакивают поэта и человека в Пушкине. Милая дочь хозяйки (М. И. Осипова ) показала мне домик и сад поэта. Я говорил с его дворнею. Прасковья Александровна Осипова дала мне записку о делах его, о деревне, и я передам тебе и на словах все, что от нее слышал о его имении. Она все хорошо знает, ибо покойник любил ее и доверял ей все свои экономические тайны… Везу вам сырой земли, сухих ветвей — и только… Нет, и несколько неизвестных вам стихов Пушкина».
Кратковременное пребывание Тургенева в Тригорском у П. А. Осиповой и обстоятельства, при которых они встретились, повлекли за собой переписку между ними, продолжавшуюся около трех месяцев. Начало ей положил Тургенев, который под живым впечатлением пребывания в Тригорском и Михайловском писал П. А. Осиповой 10 февраля 1837 г.:
«Минуты, проведенные мною с вами и в сельце и в домике поэта, оставили во мне неизгладимые впечатления. Беседы ваши и все вокруг вас его так живо напоминает! В деревенской жизни Пушкина было так много поэзии, а вы так верно передаете эту жизнь. Я пересказал многое, что слышал от вас о поэте, о Михайловском и о Тригорском, здешним друзьям его: все желают и просят вас описать подробно, пером дружбы и истории, Михайловское и его окрестности, сохранить для России воспоминание об образе жизни поэта в деревне, о его прогулках в Тригорское, о его любимых двух соснах, о местоположении, словом — все то, что осталось в душе вашей неумирающего от поэта и человека».
В начале января 1837 года у Прасковьи Александровы появилась новая цель — во что бы то ни стало спасти Михайловское от продажи и разорения. Она успела все просчитать и изложила поэту план, в соответствии с которым он мог бы расплатиться со всеми долгами по наследству и поддерживать имение. Теперь оставалось только дождаться его приезда.
А об этой последней встрече с поэтом поведала дочь Прасковьи Александровны, Екатерина, в своих воспоминаниях:
«Когда произошла эта несчастная дуэль, я, с матушкой и сестрой Машей, была в Тригорском, а старшая сестра, Анна, в Петербурге. О дуэли мы уже слышали, но ничего путем не знали, даже, кажется, и о смерти. В ту зиму морозы стояли страшные. Такой же мороз был и 5 февраля 1837 года. Матушка недомогала, и после обеда, так часу в третьем, прилегла отдохнуть. Вдруг видим в окно: едет к нам возок с какими-то двумя людьми, за ним длинные сани с ящиком. Мы разбудили мать, вышли навстречу гостям: видим, наш старый знакомый, Александр Иванович Тургенев. По-французски рассказал Тургенев матушке, что приехали они с телом Пушкина, но, не зная хорошенько дороги в монастырь и перезябши вместе с везшим гроб ямщиком, приехали сюда. Какой ведь случай! Точно Александр Сергеевич не мог лечь в могилу без того, чтобы не проститься с Тригорским и с нами. Матушка оставила гостей ночевать, а тело распорядилась везти теперь же в Святые Горы вместе с мужиками из Тригорского и Михайловского, которых отрядили копать могилу. Но ее копать не пришлось: земля вся промерзла, — ломом пробивали лед, чтобы дать место ящику с гробом, который потом и закидали снегом. Наутро, чем свет, поехали наши гости хоронить Пушкина, а с ними и мы обе — сестра Маша и я, чтобы, как говорила матушка, присутствовал при погребении хоть кто-нибудь из близких. Рано утром внесли ящик в церковь, и после заупокойной обедни всем монастырским клиром, с настоятелем, архимандритом, столетним стариком Геннадием во главе, похоронили Александра Сергеевича, в присутствии Тургенева и нас, двух барышень. Уже весной, когда стало таять, распорядился отец Геннадий вынуть ящик и закопать его в землю уже окончательно. Склеп и все прочее устраивала сама моя мать, Прасковья Александровна. так любившая Пушкина. Никто из родных так на могиле и не был. Жена приехала только через два года, в 1839 году.»
Прасковья Александровна Осипова была одной из немногих женщин, до конца преданных поэту всей душою. Знакомство их продолжалось двадцать лет. В 1837 году, за три недели до его гибели, она имела полное право написать ему о том, что он всегда был для нее «вроде родного сына».
Перед смертью Прасковья Александровна уничтожила всю переписку с собственной семьей – письма обоих мужей и всех детей. Единственное, что она оставила в неприкосновенности, — письма Пушкина. Сохранилось 16 ее писем Пушкину.

Евпраксия вульф и Пушкин

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *